Шрифт:
КАНУН ВЕСНЫ
В начале девяностых годов случилось нашему другу Кнульпу несколько недель пролежать в больнице; когда он оттуда выбрался, уже стоял февраль, погода была отвратительная, так что, проскитавшись всего несколько дней, он опять ощутил озноб и поневоле стал подумывать о пристанище. В друзьях у него недостатка не было, его приветили бы в любом городке округи, но он был горд, слишком горд, за честь можно было считать, если он что-нибудь принимал от друга.
На сей раз Кнульп вспомнил о благородном дубильщике Эмиле Ротфусе
Голос старого друга сразу же возвратил бодрость утомленному Кнульпу. Ему вспомнился стишок, сложенный им много лет назад, когда однажды он целый месяц странствовал вместе с Эмилем Ротфусом, и он пропел его прямо в приоткрытое окно:
Сидит усталый странник,
Сидит в большой пивной.
То блудный сын - изгнанник,
И уж не кто иной.
Дубильщик рывком распахнул ставень и наполовину высунулся из окна.
– Кнульп! Это ты или твой призрак?
– Я, я!
– закричал Кнульп.
– Но, может, ты спустишься или непременно нужно орать через окно?
Друг с радостью поспешил вниз, распахнул входные двери и коптящей масляной лампой посветил прямо в лицо пришельцу, так что тот заморгал.
– Входи же!
– взволнованно воскликнул хозяин и потянул Кнульпа в дом. Рассказывать будешь после. От ужина тебе еще кое-что осталось, и постель получишь. Боже милосердный, в такую собачью погодку! Послушай, а башмаки-то у тебя хоть крепкие?
Кнульп предоставил ему вволю задавать вопросы и удивляться, на лестнице он аккуратно подвернул свои подшитые тесьмой брюки и уверенно двинулся впотьмах вверх, хотя не был в этом доме вот уж четыре года.
В верхних сенях, перед дверью в горницу, он немного помедлил и за руку придержал дубильщика.
– Слушай, - зашептал он, - ты теперь женат, это правда?
– Чистая правда.
– Вот то-то и оно. Понимаешь, жена твоя меня не знает, может, вовсе и не обрадуется. Не хотел бы я быть вам в тягость.
– Какое там в тягость!
– засмеялся Ротфус, распахнул дверь и подтолкнул Кнульпа в ярко освещенную горницу.
Там над большим обеденным столом висела на трех цепях керосиновая лампа, легкий табачный дым еще парил в воздухе и тонкими струями уходил в горячий цилиндр, где спиралью вился вверх и исчезал. На столе лежала газета и сыромятный кисет с табаком, а с маленького узкого канапе у стены вскочила молодая хозяйка; вид у нее был смущенный, но нарочито бодрый, как будто ее потревожили среди дремоты, а она не хотела этого показывать. Кнульп, ослепленный, замигал на яркий свет, взглянул в серые глаза женщины и с вежливым поклоном подал ей руку.
– Вот она, - радостно объявил мастер.
– А это Кнульп, дружище Кнульп, помнишь, мы с тобой еще давеча о нем говорили? Само собой, он наш гость, переночует в комнате подмастерьев - она ведь пустая. Но прежде мы все выпьем сидру, и ты попотчуешь Кнульпа. Ливерная колбаса у нас еще осталась?
Хозяйка
– Все-таки я ее чуток напугал, - тихонько сказал он, но Ротфус с ним не согласился.
– Детей еще нет?
– спросил Кнульп.
В этот миг она снова появилась, принесла колбасу на оловянной тарелке и деревянный поднос, посередке которого лежали добрые полкаравая ржаного хлеба, заботливо положенные початою стороною вниз, а по краю было вырезано замысловатыми готическими буквами: "Хлеб наш насущный даждь нам днесь".
– Лиз, а ты знаешь, какой вопрос только что задал мне Кнульп?
– Оставь!
– воспротивился тот и с улыбкою обернулся к хозяйке.
– Итак, разрешите приступить, сударыня?
Но Ротфус не унимался.
– Он спросил, есть ли у нас дети.
– Ой, да про что вы!
– выкрикнула она со смехом и сразу же опять убежала.
– Так что же, нет еще?
– повторил Кнульп свой вопрос.
– Нет. Она, знаешь ли, не торопится, на первых порах так оно и лучше. Ну давай, принимайся за дело, приятного тебе аппетита!
Теперь хозяйка принесла голубой фаянсовый кувшин с сидром, поставила три стакана, которые тут же и наполнила до краев. Она проделала все это так споро и ловко, что Кнульп невольно улыбался, на нее глядя.
– Твое здоровье, старый друг!
– провозгласил мастер и потянулся чокнуться с Кнульпом. Тот, однако, учтиво отклонил здравицу:
– Сначала за дам! Ваше драгоценное здоровье, сударыня! Будь здоров, старина!
Они чокнулись и выпили, и Ротфус просто сиял от радости, подмигивая своей хозяйке: заметила ли она, какие великолепные манеры у его друга?
Она, оказывается, давно это заметила.
– Видишь, - сказала она мужу.
– Господин Кнульп вежливее, чем ты. Он знает, что такое настоящее обращение.
– Ну что вы, - не согласился гость.
– Каждый поступает, как обучен. Что до манер, то тут вы меня легко посрамите, сударыня. До чего же красиво вы все сервировали, точно в самом лучшем отеле!
– Так и есть, - засмеялся мастер.
– В точку попал, этому-то она обучалась.
– Вот как, и где же? Уж не трактирщик ли ваш батюшка?
– Нет, и он давно уже на том свете, я едва его помню. Но я и вправду несколько лет работала в "Быке", если вы такой знаете.
– "Бык"? Да это же была лучшая гостиница в Лехштеттене, - похвалил Кнульп.
– Она и сейчас такова. Разве не правда, Эмиль? И номера там берут только важные баре, коммивояжеры и туристы.
– Могу себе представить, сударыня. Вам, верно, там было хорошо, и заработки приличные. Но свое хозяйство все же лучше?
Он медленно, смакуя, намазывал мягкую ливерную колбасу на хлеб, откладывая тонко срезанную шкурку на самый край тарелки и время от времени прикладываясь к прекрасному светло-желтому сидру. Хозяин одобрительно смотрел, как аккуратно Кнульп со всем управлялся, как легко, играючи сновали его белые тонкие пальцы, да и на хозяйку это произвело благоприятное впечатление.