Княгиня Евдокия 5
Шрифт:
Она подняла голову, стараясь изобразить мамину гримасу под названием «горе ты луковое», но улыбка расползлась по её лицу, и Юрий Васильевич вновь просиял. Потом он посмотрел за её спину: — Драгулэ опять тебе досаждает?
— Он теперь тебе будет досаждать, — хихикнула Дуня. — После увиденного ты для него — свет в окошке! Так что не знаю, как ныне будешь отбиваться от него, — торопливо предупредила она, видя спешащего валаха.
— Князь Юрие,
Евдокия весело блеснула глазами, даря взгляд князю, в котором читалось: «Я же говорила!» Но Владу она заступила дорогу и сурово произнесла:
— Князю Юрию Васильевичу необходим отдых.
Влад нехотя посторонился, посмотрел вниз, где вои суетились с крылом и рванул туда.
— Неугомонный, — буркнула Дуня, отмечая, что бывшему господарю необходима медицинская помощь, а то выглядит он неважно. А с другой стороны, раз бегает, то ничего.
Она скользящим движением коснулась княжьей руки, давая ему знать, что солидарна и восхищена, а после отдалилась на полшажочка и повела его к шатру.
Мельком она заметила, что царевич с Еленой направились разбираться со служилым, попытавшемся напасть на летающего князя. Придворные оживали, бурно переговаривались об увиденном и попытке ранить князя московитов. Евдокии лучше всех было слышно звездочёта, рассуждавшего о божественной природе человека и тех временах, когда он вместе с богом станет править миром.
— Опять всем голову дурит, — наябедничала она князю.
— Разве не прав он, называя нас детьми божиими? — принимая помощь подоспевшего воя, князь сел.
— Юрий Васильевич, и ты?! — воскликнула она, всплескивая руками.
Князь рассмеялся и по её примеру развёл ладони, показывая, что поддался обаянию звездочёта и даже не заметил, как.
— Я согласна, что этот Мартин во многом прав, — нахохлилась Евдокия, вставая спиной к жаровне и с удовольствием ощущая исходящее от неё тепло. — Но его выводы всего лишь его точка зрения, которую он нам навязывает, пользуясь своим красноречием. Он очень ловко играет словами, затрагивая наболевшее и уводит слушающих его куда-то в дебри.
— Ну, тебя-то он, похоже, не провёл? — принимая от слуги завернутую в хлебную лепешку мясо, спросил Юрий Васильевич.
— Не провёл! — сердясь, воскликнула Евдокия.
Она никак не могла понять, как звездочёту удалось всех очаровать, несмотря на то, что церковь на его профессиональную деятельность имела чёткую отрицательную позицию. Ещё в бог весть какие времена говорили, что либо у человека есть свобода воли и ответственность за свои поступки — либо он управляем звёздами посредством языка звездочёта*.
У Евдокии было столько претензий к таким мозгоклевателям, как Мартин, что она даже не знала, с чего начать.
— Юрий Васильевич, ты не мог не заметить, что Мартин заставляет нас во всём сомневаться. Он буквально выбивает почву из под ног! В его речах хороший
— Ну, это ты преувеличиваешь, — улыбнулся князь.
— И всё же, скажи мне, что после разговоров с Мартином остаётся у его слушателей?
— Не знаю, — всё ещё улыбаясь, покачал лепёшкой Юрий Васильевич.
— А я скажу! Неуверенность в своих поступках, пустота в душе, разочарование. Мартин подводит к тому, что люди глупы, держась божиих законов, потому что их писали другие люди и всё переврали.
— Евдокиюшка, он всего лишь говорит, что мы дети божии.
— И нам не нужны церкви, вместе со священниками, — согласно кивнула Евдокия, понимая, что князь услышал только близкое ему, не вдаваясь в сопутствующие слова. Все же Юрий Васильевич больше практик, а не теоретик. — Все звучит логично, и кому-то не нужны посредники, но большинству жизненно необходимы ориентиры в жизни, а их дают батюшки.
— Да, тут Мартин не прав, — покивал Юрий, вспомнив своего духовного отца. Без его наставлений он мог превратиться в чудовище. Бабка Софья учила, что все вокруг родились, чтобы служить таким, как она и Юрий. И матери она внушила, что люди — грязь под её ногами.
— Но Мартин копает глубже, — завелась Евдокия, — и чем дальше, тем больше задаёт вопросов, на которые нет ответа. Он не хочет верить и спрашивает, а что, если мы разрушим мир, то спустится ли к нам Бог?
— Дуняша, ты чего разошлась? — беря боярышню за руку, тихо спросил Юрий Васильевич.
— Потому что вижу большой вред от его разглагольствований. Княже, он же болтает обо всём на свете! Он верит в магию чисел и знаков, но не знает, как всё это работает и работает ли вообще. Он всё критикует, но не говорит, как надо думать или поступать. Он спорит с Богом — и тут же сомневается в его существовании.
— Дуняша, ты преувеличиваешь, — успокаивающе поглаживая её маленькую ручку, он больше смотрел на неё, чем слушал.
— Отнюдь, я специально прислушивалась за столом к его речам! Он там столько всего наговорил! Представляешь, он убеждал, что алхимики могут создать не только золото из дерьма, но и человека в колбе, от чего наш Курицын пришёл в полный восторг. И вот я тебя спрошу: зачем все эти умозаключения людям? А звездочёт поднимает вопрос не только создания людей, но и святости. Он спрашивает, можно ли её достигнуть в монастыре и отвечает — нет.
— Евдокиюшка, всякое в жизни бывает. Не зря старцы живут отшельниками, не найдя в монастыре святости.
— Не ему это обсуждать, тем более на пиру в пустословных беседах! А если люди послушают его и решат, что святость приходит только к мученикам, и начнут калечить друг друга? Или оскопят себя, чтобы быть ближе к раю*? Ты посмотри, как все здесь увлечены его теориями! И это при том, что Стефан твёрд в вере.
Князь нахмурился, погрузившись в размышления, не выпуская Дуниной ладошки из руки.