Князь Барбашин 3

Родин Дмитрий Михайлович

Как ни странно, но своего дворца в столице у испанских королей не было и по приезду сюда они жили во дворцах собственных подданных. Карл же для своего проживания всегда избирал дворец собственного секретаря Франциско де лос Кобос и Молина. Сей умудрённый интригами человек был весьма амбициозен и честолюбив. Не удовлетворившись одной лишь должностью секретаря, он в 1522 году становится членом Королевского совета и женится в свои сорок лет на четырнадцатилетней Марии де Мендоса-и-Сармьенто, дочери Хуана Уртадо де Мендоса, графа Ривадавии, став таким образом родственником одной из самых могущественных кастильских семей того времени. И строит свой дворец

на той же улице, что и тесть. Его неоспоримое стремление накопить богатство и дворянские титулы отмечали многие современники и, казалось бы, Андрею не было никакого дела до этого человека, если бы не одно "но".

И этим "но" стал спасённый им в море дон Селестино де Рекехо и Рикон, который неожиданно оказался связан какими-то делами с этим хитромудрым идальго. То-то Андрею показалось странным, что довольно успешный дворянин, как выяснилось при беседах в Бильбао, капитанствует на торговом нао. Нет, князь ещё бы понял про мостик боевого корабля или галеры. Но простой торговец... Здесь явно попахивало какими-то интригами, плетущимися при испанском дворе.

В общем, вытащив голову дона Селестино из рук французов, князь, сам того не ведая, оказал ценную услугу человеку, в доме которого любил жить король. И которого сам Карл описывал такими словами: "потому что вы видите доверие, которое я испытываю к Ковосу, и опыт, который он имеет в отношении моих предприятий, что он более информирован и говорит больше, чем кто-либо другой...". И это открывало перед попаданцем довольно интересные перспективы...

Сразу по прибытии в Вальядолид Антонио де Конти убыл на доклад к императору, а к русскому посольству был приставлен идальго дон Энрике дель Ордуньо, чей род принадлежал к малой знати Кастилии. Проколесив некоторое время по городу, тот привёл посольство к довольно большому дому, выделенному русичам на постой. Пока дворяне и слуги затаскивали внутрь подарки и заводили в конюшни лошадей, князь с дьяком поднялись в опрятный покой, освещенный двадцатью или тридцатью свечами. Там их встретило несколько слуг, говорящих не только по-испански, но и на латыни. Они тут же развели послов по приготовленных для тех покои и Андрей смог, наконец-то, нормально помыться и переодеться с дороги.

*****

Жизнь пережившей зимовку колонии незаметно превратилась из борьбы за существование в повседневную обыденность, но желание связаться с далёкой родиной у невольных робинзонов вовсе не исчезло, а наоборот, только окрепло. И хотя местные индейцы и рассказали, что на соседнем острове Унаманкик есть такое же небольшое поселение, где живут люди подобные обликом на русичей, но знакомство с европейскими собратьями (а кто это мог ещё быть, если чужому поселению уже года три как исполнилось?), решили отложить на крайний случай. Если не получится встретиться со своими.

А для того, чтобы встреча произошла парни под руководством корабельного плотника всю зиму мастерили из остатков "Аскольда" и свежесрубленного леса небольшой мореходный струг, который к весне был окончательно готов, осмолён и оснащён. Его небольшой, заранее отобранный экипаж лично участвовал в постройке, тщательно обрабатывая каждый шов, каждую вицу, прекрасно понимая, что от надёжности конструкции будет зависеть их же жизнь и возможность возвращения назад, если не на Русь, то на остров, к товарищам точно.

Наконец, в начале мая лёд окончательно ушёл от берегов, и струг был со всеми предосторожностями

спущен на воду и проверен в деле, обойдя весь остров вокруг. На испытаниях кораблик показал себя весьма прилично: хорошо держал волну, легко управлялся и не рыскал по курсу. Так что теперь можно было с лёгким сердцем готовить спасательную экспедицию. И зная примерное время прибытия кораблей из Руси, на собрании колонии решили, что в середине мая, по окончании пахотных работ, где будут нужны все рабочие руки, можно будет отправлять струг к Большой реке, в надежде, что индейцы не ошиблись, и их Мактугвег действительно окажется рекой Святого Лаврентия.

Проводы получились с размахом. Сначала, днём, следуя вереницей друг за другом колонисты нанесли на струг запас провизии и воды, а в жилом кубрике и каютах-казенках жарко протопили печи. Потом те, кто собирался уходить в плавание попарились в баньке и вместе со всеми отстояли службу перед принесённым в небольшую рубленную часовенку корабельным иконостасом. Поскольку своего попа у русичей не было, то службу по заведённому обычаю вёл кормщик, благо Библия и требник имелись на каждом корабле. После чего все последовали к отвальному столу по дедовским обычаям.

Гуляли шумно, хотя и "на сухую", так как больших запасов алкоголя у колонии не было, а то, что было, быстро кончилось. И под утро провожать отплывающих пошли, почитай, всей колонией.

День отплытия выдался неярким. Над островом быстро бежали облака и дул холодный ветер, было достаточно прохладно, отчего люди плотнее кутались в тёплые одёжки, но не уходили с побережья и долго махали руками вслед удаляющемуся кораблю. С чем-то вернуться товарищи и вернуться ли вообще? Кстати, для облегчения общения с иными племенами в состав команды были взяты и несколько молодых индейцев из тех, кто уже хаживал в море на рыбалку. Струг, конечно, не индейская пирога, но морскому делу обучить не проблема, коли у людей желание есть. А желание у индейских парней было...

А спустя всего несколько дней после ухода струга индейцы принесли в поселение весть, что мимо дальнего побережья неспешно плывёт одинокая большая лодка с белыми крыльями. Донат, подсознательно сообразив, что речь идёт об океанском корабле, тут же исполчил почти всех поселенцев, к которым с радостью присоединились и индейские воины, азартно предвкушавшие хорошую драку. На нескольких морских пирогах, взятых у дружественного племени, они рванули в пролив между материком и островом Унаманкик, но опоздали: неизвестный корабль уже прошёл мимо пролива и теперь величественно уходил на север, не обращая никакого внимания на появившихся аборигенов. Огорчённо вздохнув, Донат проводил взглядом предполагаемый приз и возможность самим вернуться на родину, после чего нехотя повёл своё воинство обратно, в зародыше задавив мысль посетить европейцев Унаманкика. Мало ли какие планы у князя на подобное соседство.

А Джованни да Веррациано, плывший как раз на том самом, ушедшем от Доната корабле, в этот день записал в своём дневнике, что видел вдали рыбацкую флотилию аборигенов, которые всячески старались привлечь его внимание, но он не стал к ней приближаться, так как вряд ли они имели хорошие товары для торговли. И венецианец на французской службе до самой своей смерти не ведал, что, приняв такое решение, он тем самым спас себе же жизнь, ибо в планах Доната был только корабль, а вот его экипажу предстояло навечно исчезнуть, дабы никакими слухами не повредить репутации молодой колонии.