Князь Ночи
Шрифт:
Что он сможет возразить, что сделать против сокрушительной очевидности королевского указа, не подлежащего обжалованию, если там ему предписано жениться на своей кузине и это объявляется его святым долгом? Пройдет лишь несколько дней – и он встанет на ноги, а доктор Бремон приедет и освободит его от докучной тяжести лубка… Конечно, он будет страдать… биться в этой паутине, а она бессильна что-либо сделать для него.
Настала ночь. Прижавшись к основанию каменного креста, Гортензия смотрела на замок, грозно высившийся перед ней. Он неспешно превращался в гигантскую тень. Два освещенных окна, выходивших на эту сторону, показались ей глазами какого-то апокалиптического зверя. Громадина источала недоброжелательство,
На ее лоб упала капля дождя, потом другая. Чернота, разлившаяся вверху, шла не только от ночи: тяжелое свинцовое облако цеплялось за зубцы Лозарга. Пора было возвращаться. Благоразумие требовало, чтобы Гортензия поспешила укрыться от непогоды, но она все не могла решиться. Сама мысль о том, что придется вновь оказаться лицом к лицу с маркизом, была нестерпима. Она не сможет продолжать недавно прерванный спор, не испросив, как некогда говаривал король Людовик XI, «совета тишины»…
Конечно, у нее была ее комната, но это обычное убежище терпящих бедствие женщин располагалось дверь в дверь с покоями маркиза и соседствовало с той самой комнатой, где Мари де Лозарг постиг столь ужасный конец. Воистину Гортензия имела право сказать, что она одинока перед собой… и господом, если он внемлет ее мольбам! Она подумала о маленьком гроте. Только там она обретет спокойствие… Лишь там ей, может быть, посчастливится увидеть того, в ком она в эту минуту нуждалась более всего: Жана, Князя Ночи, ее любимого.
Не обращая внимания на силуэт Годивеллы, четко вырисовывавшийся на фоне двери замка, и на зовущий ее голос кормилицы, она плотнее закуталась в плащ, опустила капюшон еще ниже и, скрыв лицо, став таким образом тенью среди теней, устремилась к потоку.
Она шла напрямик, не оглядываясь, под начинавшимся ливнем, в быстро сгущавшейся ночной тьме. Так она достигла леса, но не той тропой, что избирала в предыдущих прогулках, когда направлялась к реке из замка. Тропа вывела на дорогу, и она поспешила по ней, никуда не сворачивая. Но чем дальше она удалялась от дома, тем гуще и непроглядней становился лес. Звук текущей воды постепенно затихал, вместо того чтобы становиться все слышнее. Вскоре дорога сошла на нет, продолжая существовать лишь в ее воображении, и, когда Гортензия поняла, что забрела не туда, и решила повернуть назад, возвратиться к замку и оттуда вступить на привычный путь, она не смогла обнаружить ничего похожего на дорогу.
Дождь уже хлестал вовсю, без труда пробивая пока еще слабый покров листвы; он слепил девушку, и она перестала понимать, где находится. Вокруг нее все смешалось… Проходила ли она недавно около этого дуба с шишковатым стволом? А может быть, она видела тот, другой?.. Над лесом, по которому она кружила, словно обезумевшая птица, стояло мрачное, как чернила, небо. Она слабо угадывала лишь силуэты деревьев и валунов…
Внезапно она ступила на крутой спуск, и ей показалось, что внизу пенится река. Она бросилась туда. Земля была скользкой, ее устилали прелые листья и пятна свежего мха. Гортензия потеряла равновесие, соскользнула в промоину, в падении обдирая руки о терновник. Боль заставила ее вскрикнуть, но она решила не поддаваться страху. Она встала, несколько шагов прошла по следам какого-то зверя, продиравшегося сквозь кусты. Она вымокла до нитки, замерзла и не могла понять, вода или слезы заливают ей лицо…
Ее нога соскользнула с валуна и подвернулась, боль швырнула ее на землю, и она, всхлипывая, осталась лежать, пока не услышала нечто, заставившее содрогнуться от ужаса. Или, быть может, оно ей только почудилось, рычание волка совсем рядом. В двух шагах? И тогда она закричала:
– Жан!.. Жан, Князь Ночи!.. Ко мне!..
Однако собственный голос показался ей до
В ответ – ни звука. Она кричала снова и снова, потом, отчаявшись дождаться помощи, с трудом поднялась в надежде по крайней мере отыскать скалистый навес, способный укрыть ее от потоков воды, подхваченных яростным ветром и хлеставших в лицо. Но когда она ступила на поврежденную ногу, ее пронзила столь сильная боль, что она без памяти рухнула на землю…
Гортензию привело в чувство нечто, похожее на ожог. Что-то лилось ей в рот, и напиток был так крепок, что она подавилась, закашлялась и скорчилась, переломившись пополам. Кашель рвал ей горло… Тут раздался тихий и нежный смех:
– Вы явно никогда не пили спирта! Простите, но ничего другого у меня под рукой не оказалось, – проговорил Жан.
Гортензия увидела его на коленях подле себя, с блестящими от воды черными волосами, прилипшими к скулам; он смотрел на нее, а в глубине его глаз теплился веселый огонек. Сама она сидела на тюфяке, который он, видимо, подтащил поближе к огню, чтобы она могла согреться, а ее плащ был развешен на спинке стула, и от него шел пар. Рядом лежал огромный волк.
Блеск огня еще немного слепил ее, и она не могла различить ничего больше.
– Где мы? – спросила она.
– У меня. Не подозревая того, вы оказались совсем близко. Вам оставалось перевалить через утес и пересечь поток… К счастью, я услышал ваш крик, несмотря на бурю. Но нашел вас Светлячок.
Услышав свою кличку, волк повернул к ним голову, и в желтых глазах заиграли, как казалось, радостные искорки. В первый раз Гортензия испытала к нему нечто похожее на теплое чувство. Она начинала понимать эту странную привязанность между человеком и зверем…
Заставив ее снова улечься, Жан поднялся и отошел в глубь жилища. Теперь Гортензия уже смогла рассмотреть там белую подушку и красную перину закрытой постели, какие стояли здесь в любом фермерском доме.
– Вам надо бы снять ваши одежды, – произнес он. – Я дам вам покрывало, и вы подождете, пока они высохнут.
Послушная, она хотела было встать, но при попытке подобрать под себя ноги резкая боль напомнила ей о поврежденной лодыжке…
– Я не могу подняться, – простонала она. – Кажется, падая, я что-то себе сломала…
Тотчас он оказался подле нее.
– Посмотрим! Ба!.. Что за причуда бегать по лесу в бальных туфлях, – укоризненно промолвил он, с бесконечными предосторожностями снимая с нее узенькие сафьяновые туфельки, теперь в любом случае уже ни на что не годные.
Мгновение спустя он уже чрезвычайно бережно осматривал и ощупывал лодыжку; разорванный чулок позволял увидеть, что она распухла и была сильно ободрана. Он озабоченно нахмурился.
– Снимите эти лохмотья, – приказал он. – Я не гляжу! Надо очистить рану.
Гортензия исполнила приказание, меж тем как он набирал горячую воду из котла, висящего над огнем, и искал уксус, чтобы отмыть покалеченную ногу. Затем долго, тщательно протирал рану, убирая землю и травинки.
Пока он это делал, Гортензия, чьи глаза мало-помалу привыкали к полутьме, осматривалась. Дом, построенный из гранитных, грубо пригнанных глыб, был небольшим. Он состоял из одной комнаты и пристройки для стирки, обложенной камнями. Из обстановки здесь было все то же, что обычно встречалось в небогатых крестьянских жилищах: стол из каштана с двумя скамьями по бокам, два табурета и в глубине – решетка из темного дерева, за которой находились кровати. Их там было две, поставленные в ряд и разделенные узкой перегородкой, но вторую, покрытую старым коричневым пуховиком, ей не удалось как следует разглядеть за деревянными балясинами.