Князь Воротынский
Шрифт:
Вздохи бояр и дьяков, которые становились все тягостней и вырывались все чаще у безмолвствующих людей, князь Воротынский просто не слышал, так был занят осуждением князей Вельского и Старицкого, даже самого великого князя, все более и более склоняясь к тому, что предложенное им размещение полков лишило бы татар такого преимущества, какое они получили сейчас. У него даже сорвалось с уст:
– Как можно…
Все сотоварищи его по посольству вскинули головы, в надежде услышать дальнейшие слова предводителя, только князь Воротынский молчал, как и прежде. Он, похоже, даже не заметил, что едва не начал высказывать свои сокровенные
Повздыхали-повздыхали бояре и дьяки, вынуждая себя помалкивать, но терпение их иссякало. Доколе?! И тут им преподнесли по-настоящему царский подарок: откинулся полог шатра, вошел ханский ширни, надменный, но без оскорбительной усмешки на скуластом лице.
– Мухаммед-Гирей, да продлит Аллах годы его светлой жизни, милостиво прислал вам своего главного повара, чтобы узнал тот ваши желания. Приближается время трапезы.
Да, это – жест. И когда главный повар покинул шатер, узнав то, что хотел узнать, бояре заговорили чуть ли не все сразу, ибо их очень удивил поступок крымского хана.
– Не очень-то вяжутся костры и обед по желанию каждого…
– Верно, неспроста. Не иначе, как случилась у него где-то слабина.
– Выходит, и мы ему в угоду…
Князь Воротынский вновь утихомирил сотоварищей:
– Быстро же вы запамятовали, други, слово мое: о посольских делах молчок. А удивляться не стоит, искать потаенного смысла не нужно. Мухаммед-Гирей поступает по своему закону гостеприимства.
Сам же Воротынский, однако, тоже ломал голову, отчего такое подчеркнутое внимание со стороны хана. «Хитрит что-то. Ой, хитрит». Ему самому тоже хотелось поделиться своим удивлением, послушать сотоварищей, но он сдерживал и себя, и их, ибо опасался опрометчивой фразы, даже опрометчивого слова.
Так и помалкивал шатер до того самого времени, когда откинулся полог, и слуги расстелили достархан.
Хмельной мед, привезенный ими же, сделал молчание совершенно нестерпимым, языки развязывались, но беседа завертелась вокруг яств. Хвалили все мастерство ханских поваров, не забывая оделить добрым словом и своих домашних поваров, вспоминая, как красиво, вкусно и сытно накрывали они стол не только гостям, но и к будничным трапезам.
Отведя душу за долгим обедом, успокоившиеся немного, устроились после каждый на облюбованном месте опочивать. Неуютно без привычных пуховых перин на широких кроватях, но что поделаешь: в чужой монастырь со своим уставом не пойдешь. Басурманы, они и есть – басурманы. У них все не по-людски. Не уважают себя, не лелеют. Им бы только кровь чужую пускать да грабить. А чего ради? Чтобы вот так, на какой-то жесткой кошме бока мять? И все равно сон сморил бояр и дьяков. Думы и тревоги отлетели, непривычно жесткая постель не стала помехой. Засопел и захрапел шатер. До самого рассвета.
Просыпаясь, бояре зевали громко, просили Господа, крестя рты, простить им грехи их тяж кие, а мысленно добавляли, чтобы вразумил он государя Василия Ивановича поспешить с ответной грамотой и чтобы не взыграла бы царская гордыня, не отмахнулся бы он от ханских требований, а поступил бы разумно, ибо отказаться от шертной грамоты можно сразу же, как уведет Мухаммед-Гирей свое войско. Пусть тогда пробует вторично напасть. Добротно подготовленная рать так ему бока намнет, что надолго отобьет охотку разбойничать и корячить из себя покорителя вселенной.
Впрочем, мольбы их уже запоздали. Царь Василий Иванович поставил уже печать на шертной грамоте,
– Не жалеючи коней скачите. На ямах меняйте. Кто из ямских нерадивость проявит, секите!
В отличие от послов, которые хотя в неудобстве и тревоге, но все же спали крепко, Василий Иванович почти всю ночь бодрствовал. Он долго не мог уснуть и лишь к полуночи забылся, однако сквозь дрему услышал приглушенный спор за дверью: кто-то незнакомым голосом настаивал сообщить ему, государю, о том, что прискакал он из ставки Мухаммед-Гирея с грамотой, постельничий же сомневался, будить ли царя, не повременить ли с сообщением до утра. Царь крикнул спорившим:
– Поведайте, что там стряслось?
Выслушав гонца, едва державшегося на ногах от долгой скачки, царь Василий Иванович велел тут же звать к нему Шаха-Али, воеводу волоколамского и тех бояр, кто к нему прискакал из стольного града. Не густо собралось. Пяток бояр, да воевода с Шахом-Али – вот и все советники. А дело-то великой важности.
Впрочем, сам Василий Иванович без советников хорошо знал, что нет у него поблизости рати, а брать с порубежных с Литвою крепостей-городов войско он никак не решался: татары, пограбив и захватив полон, уйдут, в конце концов, в свои степи, в свой Крым, а литовцы какую землю русскую приберут к рукам своим, без битвы не отдадут. Верно, что от татарского набега урон страшный, но не страшней ли литовское коварство?
– Князь Андрей и царевич Петр отрядили мирное посольство к Магмет-Гирею. Князь Иван его возглавил. Так вот… басурман Магметка возомнил себя Чингисханом, требует от нас шертную грамоту. Более того, за ярлыком велит в свой Бахчи-сарай ехать мне лично. С поклоном, значит.
– Ишь ты, чего нехристь удумал! – не сдержался воевода волоколамский. Не спросив дозволения у царя высказать свое мнение, продолжил так же громко: – Зови, государь, полки из Пскова и Новгорода, ламские бери! Ярославские покличь, да тверские! Иль хан крымский без головы вовсе?! Узнает, что рать полчится против него, поспешит увести свои тумены. Клещей испугается. Князь Вельский со своими полками тоже спать не станет!..
– Духа ратного много в твоей, воевода, речи, только разумности никакой. О Литве не запамятовал ли?
– Что Литва?! Возвернем все, если что она захватит. С лихвой возвернем, как татар угоним!
– Сколько ратников положим, возвращая свои же крепости? Не сподручней ли схитрить с Магметкой-нехристем? Что ты, брат мой Шигалеюш-ка, скажешь?
– Шертную нужно посылать…
Сказал и осекся, почувствовав враждебность бояр и воеводы. Только лицо самого царя не изменилось, как было уставшим, помятом бессонницей, так и оставалось. И глаза не гневно глядят. Это придало уверенности Шаху-Али. Заговорил, не оглядываясь больше на бояр и воеводу.
– Мухаммед-Гирей хочет вернуть могущество Орды времен хана Вату, для того и Казань захватил, для того и на Москву налетел. Следующий его ход – покорение всей Орды… Так хочет он. Только, как я думаю, чингизиды не захотят, чтобы ими правил Гирей. Султан турецкий тоже не согласится потерять влияние на Тавриду. Разве Мухаммед-Гирей не знает этого? Знает. Получив шертную грамоту, он поторопится в свой улус и, как я думаю, больше не воротится никогда. Останется в обнимку с шертной грамотой, о которой уже через месяц можно будет забыть.