Княжна
Шрифт:
— Бабушка, это — мамино? — вытягивая шею, спросила очарованная Хаидэ.
— Нет, лисичка. Верно, князь купил для тебя на ярмарке. Помнишь, осенью и ты ездила с ним? И никому не показывал. В сундуке возил.
Тоя тоже подставила руки, не отводя глаз от синих извивов. И получила темно-голубой хитон, шитый по подолу такими же узорами. Фития снова покачала головой:
— И цвет подобрал! Не слепец. Будешь, Хаидэ, как летняя степь под голубым небом. Над синим морем.
Старуха развернула кожаный сверток. Повертела в руках легкие сандалии, густо сплетенные из
Женщины, скованные кинутой на руки одеждой, умирая от восхищения, мелкими шажками подходили ближе. Хаидэ не выдержала. Сорвалась с места, побежала, волоча за собой край влажной накидки, присела на корточки возле старухи. Затянув подмышками ткань, чтоб не мешала, принимала в ладони украшения, трогала пальцем, прикладывала к тонкой шее. Держа на растопыренных пальцах тяжелую гривну полумесяцем, на которой — гравировкой — морские боги, рыбы и чудовища, не выдержала, повернулась, скорчив Тое гримаску. Та лишь вздохнула.
На полотно, ловя жаркое солнце позднего утра, ложились гривны, длинные серьги, серьги-кольца с львиными головами, серьги-змеи, десяток толстеньких спиральных улиток для перехватывания прядей, диадемы, ожерелья — тонкие обручи и плетеные сетки на всю грудь и плечи, браслеты, оплечья, кольца, перстни. Золото-золото-золото… Потом — камни. Седой и прозрачный янтарь, слепые черные агаты, пестрая, как шкурка ящериц, яшма, бирюза, как затянутое легкой дымкой весеннее небо, сердолики, которые хотелось лизнуть и съесть, будто маленькие розовые яблоки. И снова — золото.
— Все, что здесь есть, — сказала старуха, оглядывая сверкание и блеск, — можно надеть к твоему платью, Хаидэ. Но нельзя слишком много. Греческая одежда вон какая нежная. Навесишь много — убьешь ткань, будешь как цыганка на пыльном базаре.
— Я не хочу как цыганка, Фити.
— И мало нельзя. Ты — дочь князя.
Она долго думала, перебирала, перекладывала вещи. Меняла местами. Заставила Тою подойти, взять тунику за плечи и та застыла, держа тонкий лен на раскинутых руках и прикусив от старательности яркую губу, пока Фития помолодевшими гибкими пальцами примеряла к прозрачной синеве фибулы и цепи.
Наконец, отобрала ажурный пояс из жестких золотых полос с витыми шнурами до щиколоток, ожерелье сеткой с сердоликами в перекрестьях, длинные серьги-подвески с крупными сердоликами, венок на волосы, сплетенный из золотых и серебряных листьев, браслеты — числом пять, перстень с неровным крупным сердоликом, схваченным золотыми коготками.
— Хватит, — сказала. Прикрыла остальные вещи углом полотна и, поглядывая на солнце, стала одевать Хаидэ. Скользнула по девичьей коже тонкая льняная ткань, погладила, приласкала. Обхватили маленькие ступни с круглыми пальчиками плетеные сандалии — будто в ладошку ногу поставила. Стянул талию поясок.
Фития расправила складки,
— Ты мой цветочек. Вот сейчас венок примерим на волосы…
— Подожди, нянька, — вспомнила девочка. Приподняла подол хитона и пошла, аккуратно ступая, будто всю жизнь в таком ходила. У самой палатки задрала подол, чтоб не запылить, и на четвереньках полезла внутрь. Вернулась, неся на ладони глиняного ежика, хвостик шнурка свисал, раскачиваясь.
— Вплетешь в волосы, Фития.
— Ты где взяла его? — ахнула нянька, — прутьев на площади захотела? Вы, Зубы Дракона, степные осы, у вас же это — нельзя. Зверь ведь!
— Вплетешь. И чтобы виден был, — Хаидэ была непреклонна.
Тоя, испуганно нахмурившись, толкнула Айнэ рукой. А та, присмотревшись, вспомнила, как сын лепил что-то, отворачиваясь и закрывая локтем комок глины, а потом, гоняя младших, обжигал в костерке. И растерянно сжала пальцы, накручивая на них край широкой рубахи. Посмотрела на Хаидэ злым взглядом.
Стояли напротив — старуха и девочка. И солнце, подбираясь к назначенному времени, смотрело на них.
— А где взяла — не скажу! — Хаидэ задрала круглый подбородок. Айнэ незаметно перевела дух, разгладила смятую на боках одежду.
Фития осторожно взяла в руку шнурок, и глиняный ежик повис, покручиваясь, сверкая на солнце черными глазками.
— Ишь…
Посмотрела на солнце, проверяя, как движется время.
— Поди сюда! Быстро! — вернула фигурку, решительно сняла с девочки ожерелья, развязала поясок. Подозвав Тою, совала ей в подставленные руки золото. Потащила девочку к полотну. Поглядывая на ежика, висит, покачиваясь на зажатом в ладошке шнурке, улыбается, уверенно надергала нужных вещей, что корней из грядки. Усадила воспитанницу на табурет:
— Косы будем плести. Числом — три. Айнэ! Да брось ты тряпки, бери гребень, иди сюда!
Айнэ, так и ходившая, деревянно выставив руки с нежным ворохом, с облегчением избавившись от наряда, побежала к старухе.
Косы заплели. В каждую — накосник золотой треугольником с ажурной вставкой. В левую косу Фития, улыбаясь и покачивая головой, вплела сыромятный шнурок. Отгибая золотые проволочки, вытащила из накосника вставочку, подвешенную на кольцах, и прикрепила вместо нее ежика. Надела на лоб Хаидэ широкий обруч с фигурками: пастухи и барашки. Гривна с лисами, зайцами и маленькими оленями. Фибулы-застежки в виде звериных фигурок. Жесткий поясок с орнаментом из трав и листьев. Браслеты, серьги, перстенек…
Отступила на шаг. Взмахом руки велела девочке подняться.
— Вот теперь ты настоящая степная царевна! Твой звереныш сам выбрал нужные украшения! Потом-то, конечно, получишь от отца трепку, ой получишь! Но грекам понравится. Теперь — накидка. Нет, подожди.
Она полезла на колесо повозки, покопалась там, перегнувшись, среди тюков. С усилием вытащила плоский сверток, изрядный, увязанный в мягкие кожи. И, развернув, прислонила к повозке, примостив на ступицу колеса, большое, в полроста, металлическое зеркало.