Княжна
Шрифт:
Сползая с высокого кресла, встала, откинула с головы прозрачное покрывало:
— Спасибо тебе, высокий гость, от великого князя Торзы Непобедимого и от меня, его дочери Хаидэ, рожденной амазонкой Энией, твоей будущей жены. Обещаю, я буду украшением твоего дворца, — сказала хрипловатым от волнения, но твердым, без дрожи, голосом. И с удовлетворением увидела, как раскрылись, увидев ее, глаза высокого гостя. На большом лице с брюзгливо сложенными губами появился интерес, и гость чуть повернул голову, чтобы лучше слышать скороговорку переводчика. Красавчик в тонких одеждах смолк. Все сидели,
«Что теперь мне?» — в ужасе подумала девочка, понимая, что сесть обратно в высокое кресло, сесть так, как подобает княжне, ей нипочем не удастся. Но, обходя пирующих, к ней приближалась Фития. Торжество, восхищение — на темном помолодевшем лице. Встав рядом с креслом, нянька оглядела величественно мужчин, и поклонилась невесте. Хаидэ, помедлив, кивнула. Фития выпрямилась, подала руку, обвитую по запястью черненой серебряной змейкой, и медленно повела к отцу и будущему мужу.
Шепнула, глядя перед собой:
— Молодец. Просто — кивнешь…
И Хаидэ, придерживая другой рукой покрывало, пошла, стуча сердцем — хорошо, оно внутри, никому не видно, как прыгает. Встала перед развернувшимся от стола гостем, чувствуя, как ускользает из пальцев надежная нянькина рука. И сурово посмотрев сверху вниз в холодные светлые глаза, кивнула. А потом замерла, не зная, что делать дальше.
После короткой заминки высокий гость встал, еле заметно досадливо морщась. И теперь уже он посмотрел на невесту сверху вниз — оказался высоким, выше отца. Приложив руку к груди, поклонился. Хаидэ улыбнулась мирно, радуясь внутри. Гость снова сел, потянулся к столу, и, откидываясь на подушки с утомленным вздохом, отправил в рот глянцевую оливку. Разглядывая девочку, спросил у Торзы, держащего в руках ритон с вином:
— Согласится ли твоя дочь, Непобедимый, принять участие в нашем пиру?
— Нет, — тяжело ответил князь, выслушав переводчика, — она еще мала. Всё, — и он выделил голосом это слово, — всё получишь через два лета, досточтимый Теренций, да хранят тебя боги. И махнул Фитии:
— Идите.
Снова нашла сухая нянькина рука ее пальцы. Хаидэ перевела дух. Кивнула князьям. Повернувшись, обвела взглядом мужчин и кивнула всем. Успела изумиться тому, как послушно склонились перед ней головы взрослых. И вышла, ничего больше не видя, увлекаемая нянькой, в желтый послеполуденный свет.
Услышала напоследок высокий голос:
— Зачем тянуть, князь Торза? Досточтимый Теренций готов породниться с тобой прямо сегодня…
Все еще плавно и медленно, высоко держа голову и хмуря тонкие брови, взобралась девочка в повозку. Сидела, глядя на широкий круп Брата, на красивый его хвост, с вплетенными в него зелеными бусинами, прямую спину Фитии, ведущей коня. Не замечая расступающихся женщин и мужчин, не видя, что Ловкий пошел рядом, держась за край повозки и глядя на ежика в золотой косе.
Сошла с повозки в огороженном дворике у палаток. Молча поворачивалась и подавала руки, пока нянька снимала с нее золото. Надела старую рубаху и потертые штаны вместо нежного льна. Залезла в палатку и села, обняв колени, глядя перед собой потемневшими
Откинув полог, пришла к ней Фития. Села напротив, скрестив ноги в тонких шальварах под раскинутым широким подолом. Взяла в ладони холодную Хайдину руку, подышала на нее, согревая. И, поцеловав в ладонь, стала говорить:
— Отец виноват перед тобой, Хаидэ. Ты росла, как ничья трава в степи. Это одна его вина. Но не вини отца. Так повелели боги. Он очень любил Энию, пусть легкой будет ей охота за снеговым перевалом их племени. И любил бы сыновей. Но вместо них у него только ты, подарок богов. Воина из тебя не воспитаешь. А ему нужны были воины-сыновья, чтоб было кому передать заботу о племени, когда сам он уйдет за снеговой перевал. А вторая вина… Новые времена, Хаидэ! — произнесла нянька, копируя интонации Торзы, с раздражением и грустной улыбкой, — новые времена!..
И продолжила уже своим голосом, очень серьезно:
— Все больше полисов возводят эллины на берегах двух морей, все крепче владычество боспорян. Теперь и ты можешь пригодиться ему, пригодиться всему племени Зубов Дракона, такова уж судьба вождей и их детей, птичка. Две его вины выросли из одной, как выращивает две головы древняя змея, если глянет на тонкую луну одним и другим глазом — он не увидел в тебе человека, Хаидэ. И не хотел увидеть. Ты наследница и ты повод для переговоров, ты связь его с эллинами. Но где же тут Хаидэ, которая вчера всю спину сожгла на жарком солнце, где? Но ты уж прости его, птичка. Он все равно тебя любит.
— Я знаю, Фити, — Хаидэ привалилась щекой к плечу няньки, — знаю.
— А уж после сегодняшнего он будет по-другому к тебе относиться. Ты удивила его. Удивила Непобедимого Торзу! Не сидела овечкой, а встала и взяла в свои ручки, вот в эти, поводья пира. Доказала, что течет в тебе царская кровь.
Рассмеявшись, она затормошила Хаидэ, прижала к груди пушистую голову. И снова стала серьезной. Издалека слышался конский топот и мерные удары, на краю стойбища работал кузнец. И ничего больше, кроме посвиста птиц и верещанья сусликов, все там, вокруг большого шатра, где жарится на кострах баранина:
— Ты росла в степи, и степь взяла тебя к себе, в свои травы, в свои корни. Напоила тебя своей тоской. Где бы ты ни была, степь будет прорастать в твоем сердце, и слезы твои будут цвета степного неба. Степь над морем, Хаидэ, степь над морем… Но жить одной степью ты не сможешь. Нельзя княжить над травами и глиной. А ты — княжна. Княгиня. Так что, твой удел — тоска в сердце, девочка. Тоска вечная, как степь над морем. Но не грусти. Ты выдержишь. Ты — сильная.
— Ты говоришь — тоска, нянька. И говоришь — не грусти?
— А это разные вещи, птичка. Можно жить с тоской и весельем одновременно. Делать великие дела. А можно только грустить и ничего не делать. Поняла?
— Да-а.
— Ну, не плачь, птичка-лисичка. Все хорошо. Все, что я сказала, запомни. Запомнила?
— Да…
Хаидэ шмыгнула носом, вспоминая бесцветные глаза будущего мужа, и прикусила губу. Сердясь на себя, злостью высушила слезы.
— А теперь все из головы выкинь! Два лета у тебя впереди. Может быть, это — твое самое главное счастье. Поняла?