Княжья доля

Елманов Валерий Иванович

– Только две грамоты надлежит составить. Ведь не дар это, а мена, – возразил он лишь раз, на что Константин благодушно отвечал:

– А хоть три, – и весело засмеялся.

Бояре угодливо подхватили, подавая в свою очередь соответствующие реплики:

– Четыре отписывай, вирник, чего там.

– У него рука быстрая. Пущай сразу пять заготавливает.

– Или шесть.

– Да на кажного, на кажного чтоб хватило.

Новый взрыв неприятного холуйского раболепного хохота раздался после удачливо поданной боярином Кунеем мысли:

– И на гусляра не забудь.

После этого реплики посыпались с новой силой, а вирник, никого не слушая и не обращая ни малейшего внимания

на происходящее, продолжал старательно строчить пером по пергаменту и наконец протянул Константину оба свитка:

– Готово, княже.

– Ишь, – похвалил Константин старого судью, просмотрев документы, – ни единой помарки, и даже бояр моих упомянул как видоков.

Снова раздался хохот, который затих лишь после того, как все расписались и Константин передал один из листов Житобуду, свой небрежно бросив судье с наказом отдать Зворыке после его прибытия, и поднялся с места.

– Ну а мену обмыть надо, чтобы я вдруг назад не повернул, даже ежели княгиня моя в слезы ударится, – веско заметил князь. И не успел он еще взмахнуть рукой, как расторопные слуги уже вливали из огромной ендовы [68] хмельной сладкий мед прямо в большой кубок, который передали боярину Житобуду.

Приутихшие было бояре – ничего себе, щедрость у князя, всю скотницу отдал, хотя и в обмен, – разом зашевелились, заерзали на своих местах, будто изрядно вытершийся от долгого употребления полавошник [69] внезапно стал слишком жестким. Неловкую тишину прервал робкий голос боярина Кунея:

68

Ендова – широкий сосуд с носиком для разливки пития (ст.-слав.).

69

Полавошник – ковер, которым накрывали в гриднице лавки (ст.-слав.).

– А мы-то как же, княже? Неужели мы хуже чем? Или не служим верой и правдой, живота не щадя?

И тут загомонили разом все. Молчал только вирник, диву даваясь, до какой жадности и бесстыдства могут дойти передние мужи [70] княжьи, коим надлежит быть... Впрочем, на вопрос о том, какими им надлежит быть, старый судья даже сам себе не смог ответить. Он лишь представлял такое, да и то очень смутно, потому что не видал таковых никогда в реальной жизни. От этой крамольной, хоть и верной, мысли вдруг отчего-то стало так муторно, что он даже потянулся расстегнуть верхнюю пуговку единственного приличного наряда, подходящего для появления у князя, который имел в наличии. Правда, потом он отдернул руку, поняв, что дело тут совсем в другом, а не в ферязи [71] , которая никоим образом не стесняла его дыхания да и не могла этого сделать по той простой причине, что была вообще без ворота. Он с тоской оглянулся на небольшие оконца, но те, хоть и были распахнуты настежь, прохлады не добавляли.

70

Передние мужи – старшие дружинники, бояре (ст.-слав.).

71

Ферязь – верхняя мужская одежда без воротника (ст.-слав.).

На улице тоже царила жарища, и вирник устало посетовал в душе на то, что гридница обернута окнами именно к богато парившему летнему солнцу, а не на теневую сторону. И тут он заметил княжий

взгляд, устремленный прямо на него. «Может, окликнул меня, – растерялся вирник. – А я-то, дурень старый, по сторонам верчусь. Если так, то ответить надо. А может, и не звал меня князь. И что же тут делать, как быть?» – лихорадочно заметался он в поисках единственно правильной мысли.

– Ныне я дарую чашу свою вирнику Сильвестру, – негромко произнес тем временем князь, и бойкие слуги немедленно приняли от князя серебряный кубок и, донеся до судьи, с поклоном вручили ему. Тот принял дрожащими руками драгоценный дар, а князю тут же поднесли другой, который он залпом осушил, громко пожелав: – Здрав будь, слуга мой верный. Один ты у меня не просил никогда и ничего, потому ценю и ныне за тебя пью.

– Служил я тебе верой и правдой, – охрипшим от волнения голосом ответил вирник. – А теперь, после чести такой, с Божьей помочью вдвойне, втройне отслужу и... – он замялся, не зная, что еще бы такое сказать, приличествующее случаю, но не нашел нужных слов, а лишь низко поклонился, едва не расплескав дрожащей рукой содержимое кубка, и провозгласил в свою очередь: – Ан и ты здрав будь, княже, на долгие лета. – И медленно, смакуя каждый миг торжества, небольшими глоточками опорожнил посудину.

– Ну а вы что же? – повернулся Константин к боярам. – Неужели зазорно за блюстителя покона княжьего и Правды Русской выпить?

Те тут же, будто опомнившись, принялись желать и князю, и вирнику всевозможных благ и опустошать свои кубки.

– Лепо, – одобрил Константин, вовремя вспомнив нужное слово, и повернулся к гусляру, который сидел у самого края стола и внимательно наблюдал за всем происходящим. – А другое мое слово в твою честь будет.

И вновь проворные слуги быстро наполняли пустые кубки.

– Как там его кличут-то по-христиански, а то я запамятовал? – вполголоса переспросил Константин у Онуфрия и, получив в ответ лишь недоуменное пожатие плечами, так же торжественно, как несколько часов назад со своего судного кресла на площади, провозгласил: – Во твое здравие, смелый гусляр Стожар, за песни твои правдивые, за душу твою отчаянную, за сердце твое честное. Да еще за радость, что людям несешь, за то, что думать их заставляешь. Будь здрав! – И Константин призывно приподнял свой кубок, весело подмигнул ошалевшему от такой небывалой чести певцу и вновь лихо осушил посудину до дна, тут же решив про себя, что она будет последней – его уже повело. Бояре неохотно последовали княжескому примеру.

– Невдомек мне, княже, – начал было гусляр настороженно, но потом осекся, простодушно улыбнулся. – Прости, что я долгой речи не веду – не приучен к тому, княже. Одно скажу, за честь такую благодарствую, а за слово доброе, от души сказанное и за самое живое задевшее, низкий тебе поклон. – И он, выйдя из-за стола, низко, до самого пола, почти коснувшись желтых половиц рукой, склонился перед Константином.

– Ишь впервой такое вижу, – перегнувшись к Онуфрию, шепнул Куней. – Никогда не было, чтобы Стожар пред князьями так спину сгибал.

– И ведь не юродствует, – так же тихо ответил Онуфрий. – Но ты и другое поимей в виду. Какой еще князь в его честь здравицу рек? То-то.

А потом пошло веселье. Откуда-то нашлись у гусляра столь потешные песни, что вся честная компания вскоре только успевала хохотать да дружно приговаривать после каждого исполнения:

– Ай да Стожар, ай да гусляр! Ай да распотешил, ай да уважил князя.

И остаток вечера прошел как нельзя лучше, а на выходе из княжьего терема их уже ждала приятная вечерняя прохлада и маленькие желтые крапинки на дочерна загоревшем за долгий летний денек ночном небосводе.