Княжья доля
Шрифт:
– В чести ты сегодня? – осведомился последний всадник из свиты, специально осадивший своего жеребца возле растерянного вирника и оказавшийся боярином Онуфрием, набольшим изо всех. – Гляди ж, нос не задери, – ухмыльнулся он криво и буркнул: – Это я пред князем за тебя хлопотал, ведай и помни.
– Благодарствую, боярин, – угодливо согнулся в поклоне вирник, но едва тот проехал, задумчиво пробормотал: – Так я тебе и поверил, благодетель.
Он презрительно хмыкнул, уже успев понять то главное, чего еще не понял Онуфрий. Дело не в том, что Константин вирника на пир свой пригласил, а совсем в другом. Ныне князь впервые за долгие годы по правде судил, по самой что ни на есть, невзирая на то, кто перед ним стоит, и взыскивая с виноватых по покону.
И старый Сильвестр чуть ли не рысью, улыбаясь на ходу, припустился к своему дому, но скоро опомнился и, едва удерживаясь от того, чтобы вновь не перейти на бег, заставил себя двигаться чинно и неспешно, именно так, как надлежало,
Жаден же князь Константин бысть без меры. Последние куны у Орины, вдовицы сирой, отбираша без жалости и тако же стыд потеряша вовсе – вместо суда повелеша гостям торговым загадки разгадывати, что и вовсе соромно.
А дабы смерды да холопы лик от безбожника не отринули, учал князь Константин им потакати да, суд ведя, в их пользу все решати. И было сие не оттого, что он возлюбиша их вельми аки братию молодшую, но в согласии с помыслами злобными, а посему оные деяния в заслугу ему, како христианину доброму, честь нельзя.
И не токмо возверташа всю задницю Орине, вдовице убогай, боярином Житобудом отъятую, а повелеша в одежи княжие нарядити, а на глас женки оной о доле княжой, подъяв порты детишек, коих Беляной да Беленой кликали, тако казал – яз грешный и рубищем их упокоюсь.
А спор трех гостей торговых, кои не ведали, кто один из их на ночлеге утянул все гривны из калиты общей, тако разрешиша.
Поведаши им загадку и вопросиша – кто лучше всех поступиша в оном деле. Дело ж тако было: дева слово честное жениху даша, будто в замужеству ни с кем иным не пойдет, а жених уехавши на десять годов в град далекий, и дабы слово свое соблюсти и сызнова замуж пойти, дева оная в град сей пошла, а на пути возвратном татя встретила, кой не надругался над ей, а проведав, почто дева в град иде, отпустиша ея с честию превеликай. И один из гостей торговых сказаша, что лучше всех тать бысть, и немедля князь Константин перстом указаша на оного и повелеша ему все гривны двум остатним гостям выдать сей же час, и тот, убояшися гнева княжего, вмиг повинишися в содеянном, оные гривны отдаша. Константин же князь гривны оные, у злодея отъятые, не в казну свою прибраша, но вовсе без резы гостю торговому вручиша, кой от ушкуйников новогородских обиду прияша безвинно.
И иде к нему сирые и убогие, вопия о неправедных боярах и веруя во князя, кой едина надежа и заступа бысть. И князь Константин мудро судиша по покону истиннаму, не глядючи, кто в рубище грязном пред ним предсташа, а кто в одеже новой. И бысть пред светлым ликом милостивца едина истина. В сиянии оной и твориша он свой суд правый. И ликоваша люд простой, глаголя: «Вот князь наш. Люб он нам, и слово его любо, ибо по покону оное речет и нужду нашу всю ведает доподлинно».
Что же касается народных сказаний о том, как он был милостив к сирым и убогим, включая рассказ о бедной женщине с двумя детьми, которой Константин вернул нехитрое имущество, отнятое злым боярином после смерти ее мужа, а еще накормил и приодел, то тут все очень спорно. Спорно, невзирая на упоминание в тексте конкретных имен, как-то: Орина – мать, Беляна и Белена – дети, боярин Житобуд и т.д. На мой взгляд, это является лишь красивой легендой, сказкой, но не более.
К тому же дошла она до нас только в одной летописи, да еще в виде песни гусляра, который был вхож к тому князю, пользовался его благосклонностью и, соответственно, ничего плохого про него никогда бы не сочинил.
Из той же песни узнаем мы ряд и вовсе совершенно неправдоподобных преданий о том, как князь мастерски сумел найти вора среди трех купцов, загадав им всем хитрую загадку, и много-много других из того же числа.
Думается, что ни один из здравомыслящих историков не поверит ни одной из этих легенд, пусть и красивых. Единственное, что здесь непонятно, так это то обстоятельство, каким именно образом они попали сразу в несколько летописей, причем в подробном изложении, включая и те, которым, в общем-то, можно верить, поскольку в остальных местах с общеизвестными фактами они практически не расходятся, разве что комментируя их с разных позиций.
Легенды же эти о необычайной справедливости и доброте князя Константина к простому люду говорят, по моему мнению, лишь о большой любви народа к своему князю и о восхищении его умом и мудростью. Да еще, пожалуй, о неосознанном стремлении широких масс приписать все самые, без сомнения, талантливые решения судей того времени, включая главного судью Сильвестра, одному человеку.
В доказательство того, что князь и впрямь выносил порою решения в пользу простого люда, а также утесняемых боярами купцов, у нас есть подлинные архивные записи. Но, с другой стороны, имеются и другие данные, гласящие совершенно
Правда, датированы они более ранним временем, поэтому можно с уверенностью полагать, что у Константина просто поменялся вирник, который и подсказывал князю, облаченному в тогу Фемиды, то или иное решение.
Впрочем, надо отдать должное Константину. Законам он и впрямь уделял большое внимание, и, пожалуй, ни одно изменение в них, ни одно новшество не проходило без его пристального взгляда. И даже смерть главного вирника, то есть судьи Сильвестра, которому, по всей видимости, и принадлежит главная и основная заслуга во всем, что касается судебных вопросов, а также самих законов, уже не смогла, к счастью, остановить или как-то притормозить этот благодатный процесс.
Глава 20
Махнем не глядя?
Вдвойне приятно обманывать обманщика.
Ох и невесело сиделось боярам ноне в княжьей гриднице. Веселиться-то было не с чего. Мосяга домишко купецкий вспоминал, который между пальцев проплыл, Житобуд с тоской думал, что завтра придется упрямой вдове всю скотину отдавать, а Завид и вовсе в печали был, почти физически ощущая, как гривна за гривной – и так все тридцать штук – выпрыгивают из его рук и разбегаются кто куда. Большая часть к князю в закрома, а меньшая – к подлому Охриму, вчера еще закупу, а ныне вольному смерду.
Даже песни гусляра не веселили, хотя тот сегодня, против обыкновения, пока не позволил себе ни единого критического слова в отношении не только князя, но и бояр. Глаза гусляра светились радостно, и он охотно выполнял все пожелания Константина, уважительно выслушивая их, помногу задумываясь и стараясь угодить, чего за ним ранее никогда не водилось.
– Ишь как присмирел, – кивая на него, отметил такой крутой поворот в поведении певца Онуфрий. – А если еще в твоем порубе, княже, посидит, так и вовсе станет, как глина податливая. И из песен тоже задиристость-то повыбрасывает, споет что нам угодно да как угодно.
Гусляр, до того в задумчивости легонько перебиравший струны, услыхав речь Онуфрия, зло вспыхнул, гордо выпрямился, но Константин не дал разразиться неизбежному скандалу и, упредив вероятный дерзкий ответ Стожара, властно осадил его, махнув рукой, и сам, обернувшись к боярину, ответил вместо певца:
– Как думаешь, Онуфрий, долго ли о тебе память жить будет после кончины твоей?
– Ну, сколько род мой жить будет, столько и память, – неуверенно протянул боярин. Последние месяцы, начиная с той самой зимней поездки в Переяславль к Ингварю Игоревичу, Онуфрий ловил себя на неприятной мысли, что он сам хоть и умен, а вот князя понимать перестал. Ранее тот перед ним как на ладони был, и поведение его предсказывалось с легкостью неописуемой. Ежели что неприятное в лоб сказать, то князь в гнев впадет, опалу на какого-нибудь мешающего боярина наложит, как это с прямодушным Ратьшей получилось. А ежели польстить с умом, то можно и подарок хороший заполучить. С зимы же все испортилось, наперекосяк пошло.
По первости думал боярин, что ведьмачка князя околдовала, но потом понял – глубже искать надо. Предполагал он еще, что Купава – ишь старая любовь вернулась – нашептывает по ночам тихонько скверну разную Константину на ухо. Она, известное дело, холопка, вот и печется о подлых смердах. Но потом понял Онуфрий, что и не в ней дело, ох, не в ней, иначе зачем бы князь Ратьшу вызвал. Хорошо еще, что тот с приездом задерживается по причине болезни. Вот бы Господь смилостивился, да и вовсе старого ворчуна к себе прибрал.
А может, из бояр кто тайные козни учиняет? Он подозрительно оглядел всех присутствующих – кто именно? Завид? Он ведь в точности своему имени соответствует. Для него и лошаденка чужая завсегда выносливее, и терем другого боярина красивее, и угодья у него самого хуже, чем у всех прочих. Да нет, иначе князь сегодня не взыскал бы с него аж тридцать гривен. Искать надо среди тех, кого Константин на суде своем не помянул. Тогда один Куней и остается. Неужто он?
– А ты уверен в этом? – где-то вдалеке послышался голос князя. Онуфрий чуть нахмурился, затем облегченно вздохнул, вспомнил, о чем шла у них речь, и степенно отвечал:
– Иначе и быть не может.
– Ну, тогда назови своего пращура в шестом колене, – не отставал князь.
Боярин усмехнулся, мол, запросто, потом озадаченно почесал в затылке, крякнул огорченно и виновато развел руками:
– Воля твоя, княже, ан запамятовал я.
– Вот, – назидательно поднял вверх указательный палец Константин. – Так и ты. Внуки еще вспомянут о деде, а уж после все – как и не жил ты, боярин, на белом свете, меды сладкие не пил, по земле не ходил, на пирах у меня не сиживал. А его слава, его песни, – он показал на гусляра, – не только внуков наших, века переживет, потому как народ петь их будет да его самого добрым словом поминать.