Княжья Русь
Шрифт:
— Повезло ему, — сказал лекарь, обтирая вымытые руки поданным рушником. — Мимо кровяных жил прошло железо. Да и рану прижгли вовремя — ржой не истек. Так что жить будет. А вот говорить внятно — не знаю. Язык у него теперь раздвоенный, как у змеи.
— Он и раньше не особо внятно болтал. Да и то глупости всякие. — Лунд поглядел на забинтованного по глаза нурмана. Скегги пребывал в счастливом беспамятстве. Лекарь влил в него довольно макового настоя, чтоб раненый проспал до следующего утра.
— Огневицы быть не должно, — заверил лекарь. — Рана чистая. Есть ему не давать. Водой
Лекарь собрал сумку, поклонился наместнику, дружески кивнул Славке, с матерью которого был знаком, и вышел.
— Тебе тоже повезло, — сообщил наместник Славке. — Не пожалел бы его — я б с тебя полную виру взял. А раз живой твой супротивник, то обойдемся малым — оплатишь лекаря и бабку, что ходить за раненым будет.
— Не по Правде это, — не согласился Славка. — Поединок был честный. Никто никому не должен. А коли по нашему закону брать — так это ему еще от меня и откупаться. Не буду я платить!
Упирался Славка просто так, из гордости. Плата за лекаря и сиделку — мелочь. А получилось хорошо. Верно, Бог направил Славкину руку: и не убил, и языка лишил. Но Славка — не полочанин, а такой же княжий человек, как и наместник полоцкий. Лунд ему не указ. Да и не хотелось Славке за Скегги платить. Чай не нищий, нурман-то.
Лунд нахмурился, но Славка нашел чем его утешить.
— Не держи обиды, — быстро сказал он. — Вот тебе дар от меня, — и протянул Лунду кинжал, которым порезал Скегги.
Лунд мгновенно помягчел, принял оружие, оглядел инок, попробовал остроту, спросил:
— Тот самый? А если помрет Скегги? — Лунд испытующе поглядел на Славку.
— Тогда уж сам и решай [12] — усмехнулся Славка. Знал, что наместник шутит.
— А стоит небось не менее марки серебром. Подороже, однако, чем работа лекаря.
12
По старинным скандинавским обычаям посторонний человек (не побратим и не родственник), который вынимает из тела или принимает в дар оружие, которым совершено убийство, берет на себя и обязательство кровной мести.
— Да это же дар, — пожал плечами Славка. — Дар и должен быть щедрым, иначе это не дар, а подачка.
Главадесятая
БЫК И ЛЕБЕДЬ
К волоку подошли вечером. Деревенька, чьи жители кормились от волока (их оброк и заработок — предоставлять тягловых быков и держать волок в исправности), была невелика: десяток изб. Две, почище, освободили. Одну — для Рогнеды с челядью, другую — для Славки. Хривла предпочел ночевать со своими на кнорре.
В сумерках Рогнеда и Славка вышли прогуляться по бережку. Пешком. Лошадок, в том числе и Славкиного Ворона, пришлось оставить в Полоцке. В лодье с ними было бы тесновато. Лунд обещал отправить коней в Киев с первым же большим обозом.
За Славкой и Рогнедой, чуть поодаль, следовали верный Антиф на пару с княгининой челядинкой Мывкой, которая несла в платке маленького Изяслава. Антифу Славка открылся еще в Полоцке. Друг не выдаст. Мывка же доводилась княгине молочной сестрой и готова, была для хозяйки на всё. Это она
Дожди прекратились. Погода стояла сухая и сравнительно теплая. К радости Славки и княгини. Потому что влюбленные могли побыть наедине только во время таких вот коротких прогулок.
Путешествие их протекало мирно, но — тесно.
На лодье уединиться было можно (Рогнеде поставили на корме отдельный шатер), но делать это часто и у всех на глазах — опрометчиво. Донесут Владимиру — мало не будет. Зато беседовать можно было и у всех на виду. Вот и беседовали. Княгиня — на подушках, повыше. Славка — на скамье, пониже. Как и подобает верному княжьему сотнику. Всё благочинно. Рогнеда спрашивала — Славка отвечал.
Княгиня хотела побольше узнать о Киеве: о народе, о лучших людях, о врагах-друзьях.
Славка о родном городе знал всё. О его окрестностях — тоже. Каждый овраг, каждый дуб — на двадцать поприщ от любых ворот. Да и дальше. Рассказывал о пограничных городках вдоль Дикого Поля. О днепровских порогах. О далеком острове Березань и более близком острове Хорса, где степняки погубили великого князя Святослава и лишь чудо спасло от смерти Славкиного отца. Рассказывал о диких печенегах, о хитрых и богатых ромеях. О Тмуторокани, где бывал сам, о Булгарии и Угрии, где не был, но о коих много слышал от отца и брата. Рассказывал о византийских императорах. О могучем Никифоре, который искал союза с князем Святославом. И об Иоанне Цимисхии, который отнял у русов Булгарию, но не честь. Рассказывал и о другом императоре, Западном, — Оттоне. К Оттону ходил с посольством брат Артём. Еще при Ярополке. Прежний князь киевский весьма почитал Царьград и его силу. И потому искал сильных союзников на стороне. Умен был Ярополк. Но — слаб и доверчив. Владимир лучше. Так говорил Славка и говорил искренне. Что, впрочем, не мешало ему любить жену своего князя. А почему, собственно, нет? Разве Владимир не брал чужих жен? А с кого брать пример гридням, как не со своего князя?
Славка знал многое о мире. Намного больше, чем молодая княгиня, которая никогда не покидала полоцких земель. Рассказывал Славка интересно. Научился у отца, который считался отменным рассказчиком и сыновей тому учил. Слушали его все: челядь, гребцы, даже кормчий Кведульв, ходивший в вики, и на фризов, и на франков, и к туманным берегам Британии.
В общем, беседовали много. А чем еще заниматься в пути? То есть Славка с Рогнедой знали — чем. Но не в лодье.
Лишь по вечерам, когда их люди ставили лагерь, Славка и княгиня уходили подальше от лишних глаз (Антиф и Мывка присматривали, чтоб глаз этих не было) и любились прямо под деревьями, быстро и жадно.
Так же и в этот вечер.
Раскинул Славка шерстяной плащ с шелковой подбивкой у старой березы, побросал поверх зброю и одежду. Аккуратно положил саблю, вынутую из ножен (воин — всегда воин), выпрямился во весь немаленький рост, раскинул руки и принял в объятия голенькую, дрожащую от прохладного воздуха (или от страсти?) Рогнеду. Поцеловал жадно, поднял. Княгиня тут же обвила его руками и ногами — будто лазун на ярмарке — смазанный салом столб.
Крепки ноги Рогнеды, с детства привыкшие сжимать конские бока. Крепки и жарки. Но еще жарче то, что прячется между, что сочится соком, будто надрезанная березовая кора.