Кодекс чести Вустеров

Вудхаус Пелам Гренвилл

– Чтобы пораньше сесть в Дартмур?

– Не говори глупостей. Естественно, в схватке тебе удастся бежать.

– В какой схватке?

– После чего Гарольд, весь в крови, вбегает в дом:

– В чьей крови?

– Я сказала, в твоей, но Гарольд сначала не согласился. Понимаешь, нам нужны следы борьбы, чтобы зрелище было более захватывающим, и я предложила, чтобы он разбил тебе нос. Но Гарольд утверждает, будет куда правдоподобнее, если оба вы будете забрызганы кровью. В результате мы договорились, что вы разобьёте носы один другому. А затем Гарольд перебудит весь дом, покажет дяде Уаткину серебряную корову

и объяснит, как было дело. Дальше всё пойдёт как по маслу. Я имею в виду, не сможет же дядя Уаткин просто сказать «спасибо» и пойти спать. Если в нём есть хоть капля порядочности, он должен будет тут же раскошелиться на приход. Правда ведь прекрасный план, Берти?

Я встал со скамейки. Лицо у меня было холодным и каменным, если вы меня понимаете.

– Бесподобный. К сожалению:

– Я тебе всё разжевала и в рот положила. Сам видишь, дело плёвое и займёт не больше десяти минут твоего драгоценного времени. Надеюсь, у тебя не хватит наглости заявить, что ты отказываешься выполнить мою просьбу?

– Не бойся, хватит. Естественно, отказываюсь. Даже не надейся.

– Берти, ты большая свинья.

– Если я и свинья, то практичная и рассудительная. К серебряной корове я не подойду на пушечный выстрел. Говорю тебе, я знаю Свинку. Не могу точно сказать, где он даст маху, но, можешь не сомневаться, ему удастся найти способ засыпаться самому и посадить всех нас в хорошую лужу. А теперь гони мне книжку.

– Какую книжку? А, ты имеешь в виду записную книжку Гусика.

– Да.

– Зачем она тебе?

– Затем, - мрачно ответил я, - что растяпа-Гусик не подходит на роль её владельца. Он способен снова её потерять, а в этом случае она может попасть в руки твоего дяди, а в этом случае он наверняка взбеленится и наложит вето на свадебные торжества, а в этом случае я влипну по самые уши.

– Ты?

– Собственной персоной.

– Ты-то здесь при чём?

– Сейчас расскажу.

И в нескольких словах я обрисовал ей события, происшедшие в Бринкли-корте, ситуацию, сложившуюся в результате этих событий, и ужасную участь, которая ждала меня, если Гусику дадут от ворот поворот.

– Пойми меня правильно, - продолжал я, - когда я говорю, что готов скорее повеситься, чем связать себя брачными узами с твоей кузиной, Медлин, я не хочу сказать о ней ничего плохого. Для неё тут нет ничего обидного. Точно так же я отнёсся бы к мысли о женитьбе на многих, самых прекрасных женщинах мира. Есть определённый тип особ слабого пола, которых можно уважать, боготворить, восхищаться ими, но только издали. При малейшей попытке с их стороны подойти поближе надо брать в руки резиновую дубинку. Именно к данному типу особ принадлежит твоя кузина, Медлин. Очаровательная девушка, идеальная пара Огастесу Финк-Ноттлю, но муравей в штанах для Бертрама.

Она буквально впитывала каждое моё слово.

– Да уж, нашу Медлин иначе как «Прости меня, господи!» не назовешь.

– Я бы никогда не назвал её «Прости меня, господи!» Слишком сильно сказано, а я человек воспитанный. Но раз уж ты сама употребила это выражение, считай, я под ним подписался.

– Я даже не подозревала, что у вас такие сложные отношения. Неудивительно, что тебе позарез нужна записная книжка Гусика.

– Вот именно.

– Подожди, дай подумать.

На её ангельском личике вновь появилось невинное,

мечтательное выражение. Приподняв ногу, она нежно помассировала туфлей спину Бартоломью.

– Кончай валять дурака, - сказал я, раздосадованный задержкой.
– Гони книжку.

– Минутку. Сначала я должна разобраться в своих чувствах. Знаешь, Берти, мне ведь придётся отдать записки Гусика дяде Уаткину.

– Что?!

– Так велит мне моя совесть. В конце концов, я всем ему обязана. Долгие годы он был мне вторым отцом. Разве мне не следует поставить его в известность о том, как относится к нему будущий зять? Я имею в виду, старикану не сладко придётся, когда он потом выяснит, что пригрел на своей груди не безвредного тритонопомешанного, а гадюку, злобно шипящую каждый раз, когда он хлюпает супом. Впрочем, ты так любезно согласился украсть для нас с Гарольдом серебряную корову, что ради тебя я готова утихомирить свою совесть.

Мы, Вустеры, отличаемся небывалой сообразительностью. Не прошло и пяти минут, как мне стало ясно, на что она намекала. А разобравшись в её черных мыслях, я задрожал с головы до ног.

Как говорится в детективных романах, она запросила свою цену за документы, другими словами, после того, как за завтраком меня шантажировала тётушка, её сестра по духу взялась шантажировать меня перед обедом. Даже в наш послевоенный век распущенных нравов это, знаете ли, было слишком.

– Стефи!
– вскричал я.

– Можешь кричать «Стефи!» до посинения, всё равно никто тебе не поможет. Либо ты выполнишь мою просьбу, либо дяде Уаткину завтра утром за яйцами и кофе предстоит увлекательное чтение. Советую тебе хорошенько подумать, Берти.

Она встала, дёрнула Бартоломью за ошейник и пошла по аллее, но прежде чем свернуть к дому, обернулась и бросила на меня через плечо многозначительный взгляд, пронзивший моё сердце, словно кинжал.

Я откинулся на спинку скамейки и впал в транс. Должно быть, я пробыл в нём довольно долго, потому что вечерние тени сгустились, а всевозможные крылатые существа стали натыкаться на меня всё чаще, когда голос, раздавшийся над моим ухом, вывел меня из оцепенения.

– Добрый вечер, Вустер, - сказал голос.

Я поднял голову. Глыба мрака, нависавшая надо мной, оказалась Родериком Споудом.

* * *

Мне кажется, диктаторы тоже люди и иногда бывают не прочь покутить в хорошей компании, но, глядя на Родерика Споуда, мне сразу стало ясно, что если в нём и присутствовали задатки нормального человека, в данный момент он не собирался их демонстрировать. Лицо у него было суровым. Поза угрожающей. Благодушных ноток в его timbre я тоже не уловил.

– Я хочу сказать вам несколько слов, Вустер.

– Да?

– Мы только что беседовали с сэром Уаткином, и он рассказал мне всю историю серебряного кувшинчика для сливок.

– Да?

– Теперь мы знаем, зачем вы сюда пожаловали.

– Да?

– Немедленно прекратите «дакать», жалкий, ничтожный червь, и извольте внимательно меня выслушать.

Можете не сомневаться, его оскорбительный тон кого угодно возмутил бы. По крайней мере меня он возмутил, дальше некуда. Но сами знаете, как это бывает. На свете существует множество типов, которых можно разделать под орех, если они называют вас жалким, ничтожным червём, но Родерик Споуд был не из их числа.