Кодекс экстремала
Шрифт:
Она взяла опросный лист двумя руками и, с улыбкой глядя на меня, медленно порвала его на мелкие кусочки.
Со мной творилось что-то странное. Я испытывал огромное облегчение, словно тяжкая ноша свалилась с моих плеч. Но вместе с тем в душу закрадывалось подозрение, что меня, попросту говоря, надувают, нарочно подводят к выводу, что никакого убийства не было, что все это лишь родилось в моем воспаленном воображении.
– Значит, так, – сказала следователь волевым тоном. – Возьми чистый лист и пиши заново. И без всяких фантазий. Только то, в чем ты уверен, как говорится,
– Скрывался? – удивился я.
– Ну, если не нравится это слово, то подыщи другое! – скривила губы следователь. – Напиши: «временно проживал». Обязательно про стол, заставленный бутылками, и про реакцию капитана, когда ты предложил ему поговорить о гибели Милосердовой. А потом про труп Караева, лежащий на полу со стальным фалом на шее… Все ясно, красавчик? Вперед!
– Подождите, – сказал я, массируя пальцами лоб, словно у меня началась мигрень. – Мне не ясно одно: к чему вы меня подводите? К какому выводу?
– Делать выводы, лапочка, это наша работа. От тебя же, как от свидетеля, требуются только четкие и вразумительные факты.
– Так я, значит, свидетель?
– Точно так, дорогой.
– Разве свидетелей привозят в милицию силой?
– За этот сервис благодари своего приятеля – фамилии не помню, рыженький такой лейтенант. Это он попросил доставить тебя со всеми удобствами, чтобы ты по жаре в автобусе не трясся.
– Понятно, – задумчиво произнес я. – Кое-что понятно… Значит, в убийстве Милосердовой вы подозреваете Караева?
Следователь мило рассмеялась.
– Ну что ты, родненький! Милосердову скорее всего никто не убивал. Следствие приходит к выводу, что это несчастный случай. Дамочка поднялась в туфельках на скалу, чтобы полюбоваться морем, не удержалась и свалилась вниз. Караев, который был с ней в тот день, перетащил ее на яхту, а потом почему-то решил, что его наверняка обвинят в убийстве, сел на весельную лодку, отплыл от острова подальше, затем, чтобы запутать следствие, прыгнул в воду и добрался до берега уже вплавь. Может быть, он до сегодняшнего дня тихо лакал бы портвейн на даче своего хозяина, но ты смертельно напугал его своим приходом и расспросами о Милосердовой. Когда ты пошел в магазин, он наверняка решил, что ты вернешься с нарядом милиции, и не придумал ничего более лучшего, чем повеситься… Вот так-то выглядит сермяжная правда жизни, котик. Поверь мне, опытной во всех делах женщине: частный сыск – не для тебя. В самом деле, занимайся лучше ловлей крабов. Или любовью. Это намного приятнее, чем придумывать убийц и самому же их разыскивать.
– Так, наверное, я и сделаю, – ответил я.
– Вот и умница, – кивнула женщина, опуская выпачканный в помаде окурок в глубокую пепельницу. – Можешь за мои добрые советы угостить меня шампанским. Но только вечером! На службе я не употребляю.
Она внимательно прочитала второй вариант моих показаний, кивнула, спрятала лист в папку.
– Теперь
– У меня нет никакой повестки.
– Ах да! – вспомнила женщина. – Тебя же доставили сюда с почестями. Тогда можешь быть свободен. И насчет шампанского не забудь!
Она вытянула свои коричневые губы в трубочку, поцеловала воздух. Пот градом катился с меня, когда я вышел из кабинета в коридор. Спустился по лестнице на первый этаж. Дежурный за стеклом лишь на мгновение поднял голову и опустил ее снова. Я здесь уже никому не был нужен.
Ноги несли меня к выходу, но перед самой дверью я остановился и повернулся к дежурному.
– Послушайте! – сказал я. – Как мне найти лейтенанта Кныша?
Дежурный молча поднял трубку, сдвинул какой-то тумблер на пульте и сказал:
– Володя! Тут тобой интересуются. – Дежурный поднял глаза. – Как ваша фамилия?
– Вацура.
– Мацура, – ответил дежурный в трубку и снова мне: – Сейчас выйдет.
Кныш появился в вестибюле через минуту, увидел меня и, как показалось, неестественно улыбнулся.
– Привет, привет! Отстрелялся уже? Ну вот видишь, как все хорошо кончается!
Дежурный, глядя на нас, стал улыбаться. Я пожал Кнышу руку и потянул его к выходу. Кныш незаметно упирался. Ему было легче разговаривать со мной при свидетеле, чем один на один.
– Я прошу тебя, давай выйдем, – сказал я настойчиво.
Кныш поморщился и посмотрел на часы.
– Старичок, у меня работы сейчас – выше головы!
– Только на минуту! – настаивал я.
Он вздохнул, будто делал мне огромное одолжение. Мне не нравилось, что он так себя вел. Мы вышли на улицу и встали в тени дерева.
– Ну что ты хочешь мне сказать? – спросил Кныш.
– Володя, объясни мне, что случилось?
Кныш кряхтел, смотрел по сторонам, бил ребром ладони по стволу дерева.
– Но могут же быть в моей работе тайны! – вспылил он. – Не все же рассказывать кому попало!
– Я не кто попало, – жестко ответил я и сжал его локоть. – И ты об этом прекрасно знаешь. Я хочу знать правду.
– Ну какую, какую правду? Ну что тебе не ясно? – быстро заговорил он. – Следствие пришло к выводу, что смерть Милосердовой наступила в результате несчастного случая, а Караев повесился в состоянии депрессии – он был уверен, что его обвинят в убийстве женщины.
– Володя, я только что слышал эту чушь от следователя. Неужели ты и в самом деле веришь этому?
Кныш промолчал. Покусывая губы, он смотрел на толпящихся на автобусной остановке людей.
– Давай об этом поговорим вечером, – наконец сказал он.
– Нет, сейчас! Вечером я буду трахать твою следовательшу и слушать ее байки про то, как повесился Караев.
– Ну что ты ко мне пристал? – дернул рукой Кныш. – Ты понимаешь, что тебе повезло так, как ты даже мечтать не мог? Да с таким набором улик сидел бы ты сейчас на нарах, и оч-ч-чень долго бы сидел! Радуйся свободе и трахайся с кем хочешь!