Когда мы состаримся
Шрифт:
Вот и сейчас застаём мы у него власть исполнительную, которая в составе помощника исправника, заседателя и двенадцати стражников с ружьями отряжена в Ланкадомб комитатским судом, чтобы раз и навсегда положить конец творимым Топанди бесчинствам. Ибо уже много лет ввергают они верующих в постоянное смущение и беспокойство, побуждая заваливать комитатские столы всякого рода жалобами.
Топанди выносит прибывшим трубки: курите, мол.
Помощник исправника Миклош Дарусеги — человек ещё молодой. Ему всего тридцать, а светлые волосы делают его ещё моложе. Помощника, а не самого исправника послали потому,
— Не курить, сударь, явились мы сюда, — сухо возражает молодой человек, вскидывая голову для вящего авторитета. — По служебной обязанности прибыли.
— А, дались вам эти обязанности! Идём-ка, братец, выпьем лучше — и нечего меня «сударем» величать: пойдёшь да скажешь моему управителю попросту, чего там с меня требуется. Недоимка — валяй, открывай амбары, насыпай, сколько твоя команда унесёт, а после отобедаешь у меня. И компания найдётся: сбегутся, как песни услышат. Успеешь до утра составить свои протоколы!
И будучи крепче телосложением, Топанди, ухватив представителя власти за запястья, всё подталкивал да подталкивал его в комнаты. Ещё немного, и предводитель осаждающих попал бы в самый настоящий плен.
— Позвольте! Попрошу без фамильярностей. Мы по официальному делу. Я протестую! — отбивался он.
Но тщетны были все протесты против этого принудительного способа передвижения.
Тогда прибывшая делегация, legale testimonium, [52] выставила подмогу в лице другого посланца, плотного, приземистого заседателя Ференца Буцкаи, который до тех пор пассивно наблюдал, как припекаемый к ответственности, in causam vocatus, теснит его беспомощного принципала.
52
Официальная делегация, посольство (лат.).
— Но-но, сударь, полегче, а то руки-ноги закуём, право слово!
Впрочем, несмотря на угрозу, круглое вислоусое лицо заседателя сохраняло улыбчивое спокойствие, как месяц, невозмутимо скользящий среди туч.
— Закуёте? Ха-ха-ха! Хотел бы я посмотреть! Ну что же, давайте, совсем неплохо для разнообразия, будет чем похвастать: тоже, мол, в кандалах ходил. Ну? Хотя бы одну руку и ногу! Нет, до чего занятно, тьфу ты, пропасть!
— Сударь! Извольте в нашем лице власть уважать, — высвободив руки, заявил исправник (или помощник, в нашем случае это всё равно). — Мы над вами поставлены, по уполномочию комитата явились отучить вас от скандальных выходок, кои по праву возмущают всех верующих, — положить им конец раз и навсегда!
— Так вы, значит, не по делам имения? — уставился Топанди на достойного уполномоченного.
— Отнюдь нет. Речь о деле гораздо более важном. Высокий комитат не намерен терпеть долее богопротивные ваши посягательства на веру и религию, посему и направил нас сюда.
— Чтобы проповеди мне читать? Нет уж, господин исправник, доставайте лучше свои кандалы, потому что со свободными руками я проповеди слушать не стану! Хватайте меня, вяжите — или кусаться буду, как бешеная собака.
При всей присущей юному возрасту храбрости
— Будет вам, сударь, право слово, нечего тут; а то прямо в Рокуш [53] отправим, там в два счёта рубаху смирительную наденут.
— Чтоб вас чёрт! — ярился Топанди, то подступая к обоим, то отступая при виде невозмутимой улыбки заседателя. — Да чем я проштрафился? Что комитату нужно от меня? Грабитель я, что ли? Поджигатель? Убийца? Силищу какую против меня отрядили.
— Вот именно, грабитель вы, — как заправский оратор, поймал его на слове исправник. — Благодати божией лишаете людей! Вот именно, что поджигатель. Верующих в пламень сомнения ввергаете! Вот именно, что убийца. Души губите, вверенные вам!
53
Рокуш — больница в Будапеште.
Видя, что деваться некуда, Топанди поманил сопровождавших исправника стражников.
— Эй, вы, архангелы! Давайте-ка двое сюда, держите, чтобы не убежал!
Те и вправду послушались, положили руки ему на плечи.
— Теперь, братец, можешь начинать!
Исправника порядком бесило, что делу никак не удаётся придать серьёзный оборот.
— Прежде всего прибыл я во исполнение решения, коему силой вынуждены заставить вас подчиниться высокие комитатские власти.
— Моё им почтение, — с издёвкой склоняя голову, прохрипел Топанди.
— Вы среди дворни держите для разного употребления великовозрастных юношей и девушек, кои, будучи здесь, у вас же рождены, по сей день некрещёными ходят по вашему преступному небрежению.
— Вода, осмелюсь доложить, ушла изо всех колодцев…
— Не перебивайте! — повысил голос исправник. — Оправдывались бы в то время и на том месте, когда и где вас обвиняли. Поелику же не являлись на вызовы, помолчите и выслушайте заочно вынесенный приговор. Допрежь всего девицы и м'oлодцы, у вас в язычестве состоящие, в город препровождаются, и там над ними обряд святого крещения совершается.
— Нельзя их, что ли, прямо тут, у колодца, выкупать?
Исправник слов не находил от возмущения.
Заседатель же, как прежде, только улыбался.
— Да будет вам, сударь! — заметил он хладнокровно. — Комитат никого не принуждает креститься против воли. Но сами рассудите: к какой-то вере надо ведь человеку принадлежать. Не хотите к патеру с челядью своей являться — к раввину доставим. Можно и так.
— Ишь ты, мошенник, пройдоха! — со смехом погрозил ему Топанди кулаком. — Всегда найдёт, как обойти. Нет, лучше уж к патеру. Только имена-то хотя бы оставьте им прежние.
— И сие ни сак не дозволительно! — возразил со всей строгостью исправник. — Вы таких имён своим челядинцам надавали, каких никто не носит. Этот у вас — Снегирь, та — Синица, а одна и вовсе, прости господи, — девица Вельзевулия! Что это за имена? Церковь таких не оставит. Все будут честными, приличными наречены, по христианскому календарю. А кто прежними кличками будет их звать, подвергнется такому же штрафу, каковой за умышленное бесчестье взимается. Сколько их всего, кого вы святого крещения лишили?