Когда падают листья...
Шрифт:
— Не говори глупостей. Женские казармы в другой стороне, — он потер переносицу и добавил: — и, к слову говоря, на меня давно не действуют женские уловки в виде длинных ресниц и девичьих слез. Спокойной ночи.
— Но…
Дарен развернулся, не дослушав, и пошел в выделенные апартаменты, но на полпути передумал и свернул в оружейную.
Марта недоуменно вскинула бровки и насупилась.
"Ничего, — думала девушка, — ты еще узнаешь, что такое Марта, мастер Дарен!"
Но Дарен не умел слушать чужие мысли.
А
— Вес? Ждан? Вы что здесь делаете?
Русые волосы встрепенулись, старый приятель обернулся и тут же расплылся в широкой улыбке.
— Пареньку твоему железяку подбираем, — поглядев на потуги Ждана поднять одной рукой двуручник, усмехнулся Веселин, — ишь, резвый какой!
Ждан, немного зеленоватый после опорожнения желудка, скрипнул зубами, от злости потерял контроль над телом и выронил меч прямо на ногу. Крика не было — гордость не позволила, но такому выразительному шипению позавидовала бы даже степная гадюка.
Вес разошелся пуще прежнего.
— Смотри, к полу себя не пришпиль!
Смотритель оружейной — молодой мужчина с небольшой бородкой — продолжал невозмутимо стоять у двери, терпеливо ожидая, когда же, наконец, мастера перестанут издеваться над пылким, но глуповатым юношей.
Дарен хмуро оглядел помещение: в нем почти ничего не изменилось. Так же на стенах висели старомодные, никому уже не нужные, но дорогие, образцы оружия, все так же играли блики факелов на остро отточенных лезвиях… Разве что пыли на музейных экспонатах стало больше — за все эти годы никто и не подумал тут убираться.
Стоило только об этом подумать, и Дарен тут же чихнул, проклиная про себя дурацкую пылищу, сугробами лежащую в оружейной.
— А ты чего в этой груде железа забыл? — Вес немного успокоился и снова обратил свое внимание на бывшего сослуживца.
Дарен пожал плечами, пытаясь сдунуть с носа пыль, и молча показал обломок лезвия почти что у рукояти.
Веселин присвистнул, принимая из рук Дарена обломок и проводя пальцем по заскорузлой ржавчине.
— Эко ты его как! Дарен, какой исторический музей ты ограбил?
Мерцернарий хмуро отобрал у него то, что осталось от его меча и отрезал:
— Бывшим заключенным Здронна вообще оружие не полагается.
Смех застрял у Веса в горле. Сначала он поднял брови, не поверив, потом, не найдя шутки в словах бывшего товарища, открыл рот, затем закрыл, с полволны, не мигая глядел на Дарена, после чего поскреб безбородый подбородок и проговорил:
— Во, дела…
— И не говори.
— Как тебя угораздило?
Осень 844 года от Седьмого Пришествия. Три года назад.
Бабье лето в этом году было тоскливым — сырым, промозглым, слякотным. И дни тянулись под стать ему: серые, однотонные, мокрые от постоянного, навязчиво моросящего дождя.
Капли
Стоило бы отремонтировать ее, но зачем? Василины не стало вяток назад. Казалось, ничто не могло заглушить ту душевную муку, ту невыносимую боль, что осталась в самой его сути.
Он успел, успел, чтобы услышать прощальное: "Живи. Ради всех Богов, Живи, Дар!". Жестокая. Как? Как — жить?
Для него уже давно слова Жизнь и Василина — его маленький нежный василек — имели одинаковые значения. Она будто видела, будто знала… Зачем, ну зачем только он вообще встретил ее тогда, в лесу? Случайность? Совпадение? Узелок на нитях?
Дарен не знал.
Кап… Кап… Кап…
Вода — мокрая, холодная. Как лягушки ранней весной — такая же мерзкая и противная. Водой не смыть грязь, водой не смыть боль. Мокро, мокро… Мокро было в его душе и оттого совершенно невыносимо. Хлюп-хлюп: будто кто-то увяз в чавкающей грязи.
Он один был виноват в ее смерти — Дарен был в этом убежден — он один и никто больше. Слишком много жизни перетекло в него от нее.
— Дар, хватит сидеть, — тихий голос маленьким ураганом ворвался в его мысли, — насидишься еще. Пойдем.
— Куда?
— На улицу. Развеешься хотя бы.
— Зачем? — тускло отозвался Дарен, не поворачивая головы: для чего?
Мягкие шаги по деревянным доскам — и вот, незримый собеседник уже стоит за спиной.
— Тебе же не нужна моя жалость, — послышался тяжелый вздох, — да и… я не смогу тебя жалеть.
Он лишь безразлично пожал плечами.
Обладатель голоса обошел неразговорчивого друга и сел перед ним на корточки. У молодого юноши оказались такие же пронзительно карие глаза, такие же черные прямые волосы и излом тонких бровей… Дарену не хотелось встречать его взгляд — он отвернулся.
— Дар, послушай. Василька не вернуть. Просто поверь в то, что смерти нет.
— Как же нет? — горько спросил он, — а это что же, по-твоему?
— Жизнь. Просто другая. У нас здесь есть поверье: люди, умершие осенью, превращаются в цветы. Вот увидишь, прорастет сестренка синими цветками на полях.
— Глупые легенды.
— Ничуть. Ты еще поймешь, Дарен.
— Что пойму?
— Все.
Дар резко встал и, почти не понимая, куда идет, пошел под дождь.
Но не вовремя, ох как не вовремя пошел ему навстречу сын местного старосты! Он давно сох по Васильку, вся весница шепталась. Злые языки даже поговаривали, что это именно он подсыпал яду девушке. Кто знает? На то они и злые языки, чтобы злобу свою на других выплескивать.
— Ты! Это ты ее убил! — с места закричал Шорс, вместо приветствия.