Когда рухнет плотина
Шрифт:
– Витька...
– она прижалась ко мне и впечаталась губами в мои губы. Ты цел... Господи, господи ... Я была уверена, - она отстранилась и прислонилась к перилам, нависающим над первым этажом, - что ты окажешься в самой гуще этого кошмара...
– Слушай...
– я чувствовал в голове какое-то раздвоение реальности и старался от него избавиться.
– Ты каким рейсом прилетела?
– Семьдесят третьим, как и писала. А ты какой встречал?
Все стало ясно. В утренней спешке я, конечно, неправильно записал номер рейса. А их в Светлоярск прилетало два, с интервалом в полчаса,
Но я решил не волновать её описанием своих переживаний, и спросил только:
– Давно меня ждешь?
– Как бы давно. Успела пронаблюдать всю эту веселенькую картинку.
– Ладно, идем. Тут такой буран был, все дороги занесло, час с лишним до аэропорта добирался.
Я взял её дорожную сумку, и мы направились на стоянку.
На Ирке был легонький плащик, и она уже начала дрожать.
– Не ожидала, что здесь такая зима стоит?
– спросил я, сочувственно усмехаясь.
– Это, может быть, в Москве дело к лету идет, а тут Сибирь и морозы. Что-нибудь потеплее у тебя есть?
– Нет, - ответила она, обхватывая себя руками.
– По радио утром говорили - в Светлоярске как бы плюс восемь-десять.
Она с тоскливым ужасом смотрела на горы снега высотой по колено, которые нам предстояло форсировать. У неё на ногах были туфли. Смех и грех.
– А ну-ка...
– я повесил сумку на плечо, примерился и подхватил жену на руки. Ирка взвизгнула, и туфля, сорвавшись с её ноги, шлепнулась в самый глубокий сугроб.
Пришлось снова ставить её на землю, и пока она под порывами ветра балансировала на одной ноге, я выудил из сугроба утерянную туфлю и пальцами выскреб из неё снег, чувствуя при этом, что в моих башмаках снега скопилось гораздо больше. Потом Ирка снова оказалась у меня на руках, и я мужественно ринулся форсировать рыхлые барьеры, преграждавшие путь к какому-либо автотранспорту.
Несмотря на снегопад, все машины разъехались. Но чуть поодаль дожидался пассажиров, как корабль у причала, рейсовый "икарус". Пока Ирка цеплялась за мою шею, я поставил её туфли на нижней ступеньке входа, и жена всунула в них ноги, снова обретя возможность ходить самостоятельно. Мы устроились на самых последних сиденьях в ряду, и там я, наконец, спросил:
– А скажи мне, собственно, зачем ты сюда вообще летела?
– Об этом мы поговорим потом, - ответила жена.
– Там, где не будет посторонних.
Пассажиров в автобусе было немного, сидели они вдали от нас, но Ирка так и не пожелала открывать тайну приезда, и всю дорогу, пока автобус, журча мотором, неторопливо полз в город по заснеженному шоссе, рассказывала последние московские новости, а я прижимал её к себе, чтобы она не мерзла. В темноту над шоссе ворвалось синее прерывистое сияние - в сторону аэропорта промчалась милицейская машина с мигалкой. Ирка вздрогнула, прижалась ко мне крепче.
– Иринка, что с тобой?
– удивился я её испугу.
– В Москве кого-то убила?
Синие сполохи ещё долго отражались в окнах автобуса. Ирина так и не пожелала ничего объяснять.
Уже когда мы ехали по городу, я заявил:
–
– Я как бы "за", но все равно мне надо сполоснуться, переодеться... Не пойду же я туда в дорожной одежде и с этим баулом.
Я ненадолго задумался.
– Ладно, зайдем к Звоновым. Все ближе, чем в Академгородок тащиться.
Галина встретила нас едва ли не в более встревоженном состоянии, чем то, в каком я её давеча оставил. В отсутствие моего благотворного влияния она снова себя взвинтила, вновь загорелась идеей ехать в Болховск, и теперь металась, не зная, что делать, срываться ли на ночь глядя или ждать до утра. Звонов, оправлявшийся от шока посредством пива с водкой в компании с Наумом Басилевичем, был подмогой никакой. Когда мы явились, Галина совсем было собралась ехать на вокзал, а Женька даже не пытался её отговорить.
Но, кажется, единственное, чего не хватало Галине - сочувственного женского общества. Она немедленно повисла на Ирке и уволокла её вместе с дорожной сумкой в комнату, жалуясь на всяческие беды и тревоги. Я прошел на кухню, где меня ожидал характерный российский натюрморт: табачный дым, чай, водка, килька в томате, колбаса. Интерьер жилища свидетельствовал о денежном неблагополучии: желтые потеки на потолке, облезший до белизны паркет в прихожей, выцветшие, отстающие от стен обои, ветхая мебель шестидесятых годов, занимающий полкухни старомодный холодильник с дырками отколовшейся эмали. Дети - Мишутка и Маруся, то ли не улавливая родительской тревоги, то ли, наоборот, заразившись от них нервозностью, с громкими воплями носились по всей квартире.
Я поздоровался с Басилевичем который был завлабом в Светлоярском Институте Физических Наук, СвИФН'е, и меня заставили выпить водки. После потрясений в аэропорту я сделал это не без удовольствия.
Расшалившиеся дети и до кухни добрались - Маруся, убегая от братца, как раз заскочила сюда и спряталась под стол, и Галина, появившаяся из комнаты, одернула их:
– Маруся! А ну, перестань! Мише нельзя бегать, у него астма! Идите "Детскую передачу" смотреть!
Потом она засуетилась, снимая развешенное в ванной белье. Она никак не могла прервать своего рассказа - что-то о том, как водила Мишутку к колдунье, - и, снабдив Ирку полотенцем, продолжала говорить, даже когда та пыталась захлопнуть дверь ванной. Лишившись собеседницы, Галина стала упрекать мужа в пьянстве:
– Каждый день, каждый день! Много не пей, забыл уже, что вчера было? Наум, не наливайте ему больше!
Мне она стала предлагать ужин - разогретую жареную колбасу с картошкой. Я отказался, напомнив, что мы с женой все-таки собирались в ресторан.
На этой кухне тоже работал телевизор. Показывали последние новости от местной телестудии.
– А московские программы телевизор не берет!
– объявил мне Женька. Ни одной. Еще с семи часов. И радио не работает, и даже телефон междугородный. С этого и новости начинаются. Специалисты вроде как ищут причины явления. Какие-то космические лучи создают помехи, или что-то такое.