Когда рухнет плотина

Эдельман Николай

– Не сами себя. Друг друга. Устроили разборку на весь город, пользуясь бездействием скоррумпированной власти. Ну и нет худа без добра. Во-первых, теперь всем ясно видно, куда Россию заведет скопированная с Запада демократия, а во-вторых, в городе станет поменьше, хм-хм, лиц кавказской национальности. Теперь будут знать свое место.

– Эй, эй, - крикнул я, - вы тут поосторожнее со своим национал-шовинизмом! Вот у этой девушки, - указал я на Луизу, - убили родителей за то, что они армяне.

– Ох, бедная!
– всплеснула руками Зинаида Петровна.
– А ведь я вас знаю, - сказала она, присматриваясь к Луизе.
–

Вы фигуристка. Вас по телевизору показывали. На чемпионате России. Вы какое место заняли?

– Девятое, - пробормотала Луиза несколько сконфуженно.

– Зато первая в Светлоярске, - утешила её Зинаида Петровна.
– А как ваша фамилия, я запамятовала?

– Шаверникова, - сказала Луиза с вызовом, и на её лице появилось что-то вроде улыбки.

Теперь настал мой черед разинуть рот.

– Браво, - сказала Ирина.
– Один - один. Чего удивляешься? Ты же её как бы удочерил.

– Да, - вымолвил я, - но откуда она знает мою фамилию?

– Я тебя тоже узнала, - объяснила Луиза.
– Читала твои статьи. А твоя жена подтвердила.

– И вы тоже...
– проскулил Топорышкин.
– И вы тоже, сударыня... Да, я недостоин вас!
– вдруг воскликнул он, выскочил из-под неё - она плюхнулась в кресло на его место - и встал перед ней на колени, по-прежнему упираясь лбом ей в живот.
– Я как последний подонок пытался вас разжалобить, не зная, какую трагедию вы пережили! Я даже прощения у вас просить не имею права! Но зато вы лучше поймете меня, я верю - у вас большое чистое сердце, и мы вдвоем, раскрыв друг другу обьятия, сумеем забыться...

– Григорий!
– воскликнула Луиза не то обрадованно, не то раздосадованно, но в любом случае с ноткой снисхождения к этим нелепым пьяницам-мужчинам.
– Перестань чепуху говорить!
– и взяв его голову в руки, отстранила его от себя.
– Ну что мне с тобой делать? Иди сюда, поцелуй меня.

Топорышкин, жутко разомлевший от такого предложения, потянулся к ней губами, мокрым лицом, шеей, весь. Но не успели их губы соприкоснуться, как он отпрянул и заявил:

– Нет, - и всхлипнул.
– Я недостоин вас. Я сам помогал этим... этим... Песни пел...

Он вскочил на ноги, буквально выдрал из карманов джинсов кассету, рванулся к окну и дернул за ручку. Мы с Луизой повисли у него на плечах и попытались оттащить музыканта от окна. Но он, крепко вцепившись в ручку, сумел распахнуть створку и швырнул на улицу кассету. В окно залетали дождевые капли, другие, прибитые ветром, размазывались мокрыми полосками по стеклу. Окна выходили как раз на восток, и ещё не взошедшее солнце уже подсвечивало брюхо суровым тучам, нависавшим текучим, бурлящим слоем, в котором ясно различались струи и завихрения, отражавшие атмосферные пертурбации, над городом, погруженным в полную темноту, словно в лужу чернил - по ней довольно щедро были рассыпаны огоньки пожаров. И ещё этот жуткий красноватый оттенок, рассеянный по небу, придавая панораме впечатление не то инопланетного пейзажа, не то обложки "металлической" пластинки. Из города по-прежнему неслась стрельба - торопливый треск ручного оружия и более редкие, солидные разрывы снарядов. Поняв, что Топорышкин не собирается выбрасываться из окна, мы ослабили хватку, но далеко не отходили - на всякий случай. Наконец, шумно втянув носом сопли, Топорышкин позволил отвести себя в кресло.

– Это поле, - сказала вторая женщина из "комитета".
–

На мозги давит, все с ума посходили.

– Какое поле?
– не сразу сообразил я, вероятно, потому, что заговорила о нем женщина, которая вроде бы не должна о нем знать и вообще едва ли в состоянии вообразить, что такое "силовое поле".

– Ну, это... Из "Девятки" которое.

– Да нет, - перебил её другой мужчина, кажется, гораздо менее бойкий, чем Куропаткин. До сих пор он только помалкивал и регулярно подливал себе в стакан.
– Это не поле, а такая волна, которая у человека всю ауру съедает. А люди без ауры жить не могут и становятся вроде наркоманов: им будет нужна постоянная подпитка от этой волны. Вот так мы все свою свободу потеряем: отключай эту волну и делай с нами что хочешь.

– Что ж тогда все обезумели?
– усомнилась Зинаида Петровна.

– Да я ж говорю: вроде наркоманов. Все ауры лишились и буйные стали.

– Мы же не буйные.

– У нас аура сильная. И то все взвинченные, еле держимся. От этого и в глазах краснеет. Вы думаете, на самом деле небо красное? Оно нам только таким кажется.

– А солдаты как же?
– не сдавалась вторая женщина.

– Солдаты? Ха! Это не солдаты. Это биороботы. Мутанты. Их вывели в реакторах, от радиации, и держали много лет в туннелях под городом. И убить их нельзя. В них пули застревают, а им хоть бы что. А кровь у них зеленая. Вот по телевизору говорят: "Пропали такие-то без вести. В Чечне." Ничего они не пропали, их тут у нас переделывают, зомбируют.

– Ой, да! Да! Правда!
– подхватила Зинаида Петровна.
– А ещё находят трупы - голова отгрызена, и вся кровь из тела высосана, ни капельки не остается. Только рядом где-нибудь знак кровавый нарисован: круг, а в нем пятиконечная звезда верхушкой книзу. Это вот этих зомби работа. Им свежая кровь нужна, чтобы питаться. Вот страсти господни! Воистину светопреставление началось! Прямо все как по Библии! Из пещер выходят звери, меченные номерами!

– Петровна, не разводи клерикального мракобесия!
– оборвал её Куропаткин. Его речь становилась все более невнятной, а жесты - все более развязными.
– Креститься там, хм-хм, венчаться - это ладно, это здоровые народные традиции, но мы не должны сваливать на потусторонние силы неумолимую диалектику истории!

Ну точно, преподавал диамат. Или истмат.

– Которая нацелена на то, что авангард передового советского народа под предводительством верного ленинца генерала Орла возвращает себе власть, попавшую в руки ревизионистов и агентов империализма...

Куропаткин, похоже, не заметил моей иронии.

– Само собой. Должно же это когда-нибудь произойти.

– Но в какой марксизм и ленинизм это может укладываться?! Новая схема строительства коммунизма - "с перекурами"? "Отдохни, твиксом закуси"?

Куропаткин не успел ответить на мой выпад. Нашу дискуссию прервал Топорышкин. Привстав из кресла, в которое его снова усадила Луиза, он прошептал - даже слезы на лице высохли:

– Виктор... Час назад я отравился денатуратом. У меня в глазах темнеет, Виктор...

Плюхнулся обратно в кресло и закатил глаза.

Луиза вскрикнула, бросилась ему на грудь. В комнате возникла суета передвижений и восклицаний.

– Водки ему дайте, водки!
– требовал Куропаткин.
– Есть в доме водка?