Когда рухнет плотина
Шрифт:
Я был совершенно уверен, что про денатурат Григорий только что выдумал, но, зараженный общей суматохой, побежал на кухню. Там на дне бутылки ещё оставалась водка.
– Маловато, - авторитетно заметил Куропаткин.
– надо больше, чтобы денатурат обычным спиртом вытеснить. А, давайте вино! Наливай, дочка, большую кружку!
Эта его реплика относилась к Луизе, которая суетилась больше всех. У неё так тряслись руки, что она половину пролила на пол, и неизвестно, как уцелели чашка и горлышко бутылки, неоднократно соприкасавшиеся с сильным звоном. Еще пол-чашки она разлила по груди
Я осторожно взял её за предплечье.
– Люсенька, не переживай ты так. Наш фантазер на жалость бьет.
Она резко обернулась ко мне - пожалуй, даже с возмущением - но тут Григорий пошевелился, приоткрыл глаза и выдавил:
– Виктор, ты... ты всегда...
– и недоговорил, его снова охватили спазмы рыданий.
– Он хочет сказать, что во мне нет ни капли романтики, и вообще, я циничный и черствый человек, - громко сказал я и обнял Луизу, у которой уже набухли на глазах слезы, - Пойдем-ка, Люсенька. Его общество действует на тебя разлагающе.
– Пустите!
– вырвалась она, впервые назвав меня на "вы", и разразилась серией невнятных восклицаний, - вы теперь всегда... помыкать мною, да? Спасли, попользовались, но я вам теперь не вечная должница! Вы не видели, как у вас на глазах убивали родителей! Вы не знаете... Вы не... Пустите меня, я пойду их хоронить!
Я был несколько ошарашен этой словесной атакой, но все же не потерял самообладания и, крепко схватив её за дергающиеся руки, сказал:
– Наум, подержите её пожалуйста, я схожу за валерьянкой.
Как будто одного слова "валерьянка" хватило, чтобы её успокоить, она обмякла в моих руках и прошептала:
– Прости... Я не хотела...
– и обернувшись к Ирине, торопливо заговорила, - Это все чепуха... Я сама не знаю, что говорила... Глупости...
– и совсем жалко залепетала, - Понимаете, когда я там, голая, перед этими... И тут он с пистолетом... я не знала, зачем он меня увозит... а потом... оказалось... я вас очень-очень люблю...
– она всхлипнула и звонко добавила, - я у него на коленях просить прощения буду! Ничего не было!
Я положил руки ей на плечи.
– Луиза, не унижайся и не ври. С женой я сам как-нибудь разберусь.
– Пожалуй, пора мне идти за валерьянкой, - натянуто пошутила Ирина, и словно оценив её шутку, Луиза разразилась диким истерическим смехом. Она повалилась на пол, продолжая задыхаться от пронзительного хохота, а Топорышкин поднял голову и обрушил на всех нас поток визгливой матершины, которая лилась из него неудержимо, как рвота, однообразная, невыразительная, повторяющаяся, и он совершенно напрасно пытался залить её слезами и сжимать рот. От Топорышкина и Ирина заразилась; признаться, за многие годы совместной жизни я ни разу не слышал от неё таких многоэтажных оборотов и не подозревал, что она на них способна. Потом она схватила початую бутылку и стала пить прямо из горлышка - глоток за глотком.
В наступившей тишине Топорышкин встал, слегка покачиваясь, но все-таки твердо, и тихо сказал:
– Виктор... Дай мне пистолет.
– Зачем тебе пистолет?
– Я убью Орла!
Он попытался выговорить это сквозь зубы, чтобы получилось мужественно
– Знаете ли, - сказал на это Куропаткин, и в его речи послышались оттенки рассудительных горбачевских интонаций, - так не годится. Мы тут все свои, но я буду вынужден сообщить, хм-хм, законным властям.
Топорышкин, как-то резко опьянев и зашатавшись, уставился на него остекленевшим взором. Потом откинул лезущую в глаза прядь и бросился на него с шипением:
– С-стукач!
Куропаткин едва успел увернуться от его длиных ногтей гитариста, сейчас поломанных, но от этого ещё более острых. Все же Григорий сбил его с ног. На выручку Куропаткину поспешил его товарищ по комитету, оттащил Григория, который махал кулаками и рвался в бой.
Когда Куропаткин поднялся на ноги, от его корректности не осталось и следа. Лицо побагровело, шевелюра растрепалась.
– Все вы тут фашистское гнездо!
– завопил он.
– Интеллигенты гребаные, дерьмократы вонючие, чеченские подстилки! Правильно вас таких расстреливают! Мало расстреливали! Жидовские прихвостни!
Я не сразу понял, почему Ирина повисла у меня на плечах, пытаясь остановить, и что-то кричит на ухо; почему мгновенно приблизившийся Куропаткин, перекосившись лицом и даже как-то всем телом, сжимает в руках несерьезную духовушку, пытаясь то ли прицелиться в меня, то ли отгородиться. Что она могла сделать против армейского "пээма", оттягивавшего к земле мою руку? Я едва удержался, чтобы не нажать на курок, и, задыхаясь от ярости, заорал на него:
– Вон отсюда! Еще раз увижу - пристрелю!
Рядом со мной стоял Басилевич, такой же оскаленный, приподняв пустую бутылку. Комитетчики осторожно, бочком и даже спиной вперед, начали пробираться в прихожую. Куропаткин, оказавшийся в этой процессии первым, из-за спин женщин шипел что-то злобное: "Придут наши товарищи - тогда разберемся!" Зинаида Петровна, косясь на нас обоих, пыталась его утихомирить, одновременно делая мне примиряющие жесты - мол, не будем портить отношения.
– Заткнись, подонок!
– не выдержав, заорал я.
– Таких, как ты, в сортире топить надо!
– Витя, Витя, убери пистолет, - настойчиво повторяла Ирина, схватив меня за вооруженную руку и следя, чтобы дуло "макарова" было направлено в нейтральное пространство. Комитет толкался в прихожей, раздался звук открываемой двери, потом какие-то голоса на лестнице, испуганное восклицание, возня. Я выбежал в прихожую посмотреть, что там творится, и испытал ощущение мгновенной пустоты в животе. В квартиру входил не кто иной, как старшина Пападьяк. Обеими руками он держал Куропаткина, и хотя тот был крупным мужчиной, возникало ощущение, что могучий, как ледокол, старшина, несет его по воздуху. На плече у Пападьяка висел "калашников" с коническим раструбом, придававшим автомату игрушечный и одновременно зловещий вид. Вслед за старшиной - мои ноги ещё крепче приросли к полу входил пижон-бодигард Дельфинова, тоже в камуфляже, с автоматом и с черной полосой наискось по лицу, словно собирался воевать не в городе, а в джунглях. И наконец, третья - Анжела.