Когда рыдают девы

Харрис К. С.

– Где ты об этом слышала?

Кэт одарила его кокетливой улыбкой:

– Мне сказал Гибсон.

– У Пола длинный язык. Обычная царапина.

– Угу, как же.

В отдалении прозвучал предупреждающий о начале репетиции звонок. Немного помедлив, виконт взял руку собеседницы, поцеловал ей пальцы:

– Спасибо, – и повернулся к двери.

– Себастьян…

Девлин остановился и оглянулся.

– Поговаривают, будто слух, зрение и быстрота реакции Нокса равны твоим. И нам обоим известно, что этот мужчина похож на тебя, как брат – по крайней

мере сводный брат. Что происходит?

Вокруг них звучали шум и гам готовящейся к генеральной репетиции театральной труппы: приглушенные смешки, хриплое требование некоей недостающей стойки, торопливый топот ног по голым половицам.

– Понятия не имею, – признал Себастьян. – Нокс утверждает, будто его отцом был какой-то кавалерийский капитан.

– Но ты ему не веришь?

– Я не знаю, чему верить. Аманда однажды заявила, что мой отец, скорее всего, конюх.

– Очень похоже на слова, сказанные только для того, чтобы причинить тебе боль, – поджала губы Кэт. Аманда, старшая сестра виконта, ненавидела его с рождения: за то, что он мужчина, за то, что именно Девлин унаследует титул и состояние их отца, и, как совсем недавно узнал Себастьян, за то, что он – живое напоминание о многократных и неразборчивых любовных похождениях их матери.

– Но это не значит, будто ее слова не могут быть правдой.

Девлин стоял со стаканом бренди в руке перед пустым камином в своей библиотеке, опираясь ногой в сапоге на холодную решетку, когда услышал остановившуюся у дома карету и быструю поступь Геро на крыльце. На каминной полке горели свечи в единственном подсвечнике, остальная часть комнаты лежала в сумерках. Виконт прислушался к приглушенному совещанию жены с Мореем. Затем она появилась на пороге библиотеки, поднимая обтянутую перчаткой руку к завязкам своей вечерней накидки.

– Ты рано вернулась домой, – выпрямился Себастьян, поворачиваясь.

– Хорошо, что я застала тебя, – прошла Геро в комнату. – Мне только что стал известен совершенно ошеломительный факт.

Вопреки желанию Девлин поймал себя на улыбке.

– Неужели? Какой же?

Сбросив накидку, Геро повесила ее на спинку ближайшего стула.

– Хильдеярд Теннисон не просто ухаживает за мисс Гудвин – они обручены!

– Я это знал.

С недоверием, которое сменилось забрезжившим негодованием, Геро уставилась на мужа:

– Знал?!

– Теннисон упомянул о помолвке по возвращении в Лондон. Сказал, что обручение состоялось незадолго до его отъезда в Кент, но о нем официально не объявлялось в связи с внезапной кончиной бабушки мисс Гудвин в самом разгаре приготовлений к празднеству.

– Но если ты знал, почему не сказал мне?

– По-моему, я говорил.

– Нет. Ты говорил, что адвокат питает чувства к дочери одного из своих коллег, но о помолвке не сообщил.

– Приношу свои извинения. Наверное, не счел это важным. Но у тебя

явно противоположное мнение – почему?

– Сам подумай. Габриель еще со школьной скамьи приняла на себя после смерти матери управление отцовским хозяйством. Почти тринадцать лет она была госпожой и в городском доме Теннисонов на террасе Адельфи, и в их небольшом поместье в Кенте. Можешь себе представить, чтобы женщина, подобная Габриель, покорно уступила восемнадцатилетней невестке бразды правления в двух домах, которые долгие годы считала своими, и затем мирно жила бы с молодоженами на птичьих правах?

Себастьян медленно потянул свое бренди.

– Если честно, я никогда не задумывался над тем, как брак Теннисона повлияет на его домашний уклад.

Выражение лица Геро так явственно говорило «Ох уж эти мужчины», что он чуть не расхохотался.

– Ну, так растолкуй мне, что я упустил, отнесшись к данному факту столь… э-э… по-мужски.

Жена стянула длинные перчатки и бросила их на стул рядом с накидкой.

– Видишь ли, дело в том, что будь Габриель без гроша, ей не оставалось бы выбора, кроме как и дальше жить с братом и его молоденькой женой. Но моя подруга не была нищей: отец завещал ей отдельные средства, может, не слишком значительные, однако достаточные для безбедного существования одной или…

– Или с любимым мужчиной, – подхватил Девлин, у которого уже пропала охота смеяться. – При таких обстоятельствах не понимаю, почему Арсено останавливали опасения уподобиться охотникам за приданым.

Геро подошла к столу, на котором оставила книгу с сочинениями поэтов-кавалеров.

– Я все думала о том стихотворении Роберта Геррика, которое лейтенант дал Габриель. Он переписал для нее последние три строфы. Но, по-моему, важными могут оказаться как раз первые три. – Она пролистала страницы. – Вот послушай:

Велишь мне жить – я буду жить

Как протестант простой;

Велишь любить – из сердца нить

Соединит с тобой.

Любовь – то море, то причал,

То буря, то покой…

Любовь, которой мир не знал,

Я разделю с тобой.

Прикажешь сердцу не стучать –

Его прервётся бой…

Себастьян продекламировал последние строки по памяти вместе с женой – сплетаясь взглядами, гармонично соединяя свой тенор с ее контральто.

– Велишь в разлуке тосковать – всем сердцем я с тобой. Черт подери, – протянул он, допил бренди и с громким стуком поставил стакан.

ГЛАВА 37

Арсено квартировал в мрачной, узкой улочке недалеко от церкви Святого Клемента. Этот некогда презентабельный район уже давно потихоньку сползал в нищету, хотя и не превратился пока в трущобы. Когда Себастьян остановился на тротуаре, окидывая взглядом пыльные окна и обсыпавшийся фасад старого дома, от тени соседней арки отделилась далеко не первой молодости потрепанная женщина с изможденным, западающим в память лицом и зазывно присвистнула.