Когда усталая подлодка...
Шрифт:
Сквозь команды дядьки и доклады матросов в отсек ворвался вопль бизона, насилуемого львом, царем зверей.
Замуля, плотно отобедав, решил утвердиться в верности ленинского курса, для чего упер свои рога в подушку диванчика. В каюте. Утверждался он весь адмиральский час, а потом позволил себе замахнуться на «сквознячок». Привиделся ему Ильич, ну точь в точь такой, каким он был изображен на скале в базе, по дороге на береговой камбуз. Вождь, будто живой, добренько улыбнулся и прокартавил, вскинув ручку: Вегной дагогой, идете, товагищи!»
И тут вдруг бухнуло. Как из салютной пушки. Мало того, сбросило замулю с уютного диванчика прямо на вспученную палубу каюты.
— Откройте меня! Немедленно откройте!! Меня заклинило!!! …
Дядька подскочил к замовской щели и рявкнул, сдернув маску противогаза:
— Не орите! Включитесь в ИП-46 и сидите в каюте. Локализуем пожар, потом вызволим…
И отскочил к матросам, помогать им не только словом, но и делом.
Вновь послышались бизоньи вопли:
— Дайте мне противогаз! У моего маска оторвана!!!…
Швырнули ему в щель другой ИП-46.
Вновь вопли о неисправности противогаза.
Дядька сообразил, в чем тут дело.
— Накрути шланг на патрон! Сделай выдох, одень маску. Нажми на пускатель. Сделай глубокий вдох и дыши дальше. Понял меня?…
— Понял…
— Действуй…
Не прошло и минуты, как вопль достиг такой тональности, что не оставалось сомнений: — лев не только насиловал бизона, но и отрывал ему яйца.
— Какого х… ты орешь?! Тебе что, яйца дверью защемило?… — лишился корректности дядька.
— Я вдохнул, а оттуда пошел очень горячий воздух. Наверное, патрон вспыхнул. Дайте мне другой противогаз!…
— Фу ты ешь твою мать! Это же включился патрон. Значит, все нормально… У тебя в каюте уже два противогаза. Тебе хватит. Еще раз заорешь — убью!…
Через полчаса начали вентилирование отсека в атмосферу. Через два часа принялись ликвидировать последствия взрыва. Долго искали замулю. Горячий воздух ИП-46 подействовал на него столь размягчающе, что замуля удивился своим переполненным штанам. Хотя до этого страдал хроническими запорами. Жертв и раненных не было. До прихода на судоверфь дядьку и двух электриков корабельной врач потчевал оксигенобаротерапией. Условно. Но, слава Богу, все обошлось. Бывший рпк СН пришел на судоверфь. Через несколько дней дотошные американские фотоспутники с удовлетворением отметили, что очередной советский рпк СН экстренно превращен в лохань. Дурни! Лоханью он стал задолго до прихода на судоверфь.
P. S. Дядьке пофартило, и он не стал «козлом отпущения». Через несколько лет возглавит группу испытателей глубоководных аппаратов. Испытывать будет и сам, оператором. Будет удостоен золотой звезды Героя Советского Союза. Пожалован званием контр-адмирала. Преприятнейшее исключение. Но, ей-ей, он это заслужил. И шел к этому от торпедных аппаратов первого отсека дизелюхи. Мой славный товарищ и друг Валентин Васильевич Холод — белорусский мужик, с острым и пронзительным взглядом. Типично подводного роста, но с громадным опытом подводной службы и бульдожьей хваткой морского волка. Надо было бы использовать его знания на Большом Козловском. Но не нашлось там места для него. Он уже давно в отставке. Из дядек-наставников очень много «наклепали» козлов отпущения и выбросили их на свободный выпас по всему СНГшному миру.
В отставке, правда, и бывший замуля рпк СН-лохани. Но после «мужественного», сверхполитического руководства борьбой с аварийной ситуацией, он очень быстро поскакал по ступеням лестницы, ведущей вверх, к заветным вершинам: начпо, чвс
ЗКШ
ЗКШ — записная книжка штурмана, рабочий документ, обязанный нести в себе записи наблюдений с правдивостью и точностью на уровне фотографическом. Великолепный продукт гидрографической службы ВМФ СССР, весьма ценимый не только штурманами, но и другими корабельными офицерами. Было время, когда штурмана получали их в гидрографии в любом количестве, потом, несколько позже, в количестве, равном «обходительности» штурмана. Флот рос, как на дрожжах, а снабжение скукоживалось до… кукиша.
Офицер, явившийся на какое угодно совещание без «прошнурованной», пронумерованной и скрепленной печатью «для служебного пользования» записной книжки, обрекал себя на заклание. По закону подлости, офицер без записной книжки выявлялся большим начальником так же мгновенно, как и вонючие, нестиранные носки, спрятанные матросом под подушкой.
Вволю поперчив и сдобрив свое приказующее выступление оголтелой матерщиной (записать ничего невозможно, сплошь непечатная «та-а ссазать» брань), иссякнув в словоблудии, начальник вперивает орлиный взгляд на подчиненных, и…
— Лейтенант! Вы что раззявили коробочку? …(изощренно непечатный оборот) … Для кого и для чего я тут целый час долдоню … Вы что сюда пришли? Соловья слушать, разинув рот?!…
— Вы почему не записываете мои указания, …? Да у вас, я смотрю, и записной книжки — то нет! Как так, мать перетак и через колено …! Что молчите, как будто х… проглотили?!!
— Дык, тащ … — пытается что-то пролепетать нерадивый слушатель.
— Мо-л-чать! Еще раз явитесь на совещание без записной книжки, … будете у меня изучать …Уставы … Наизусть …Нет! Не у меня! В камере! Гау-пт-вахты! Под руководством коменданта! Он вас научит Родину любить!…
Всякий уважающий себя офицер, безусловно, горячо любящий Родину, немедленно обзаводился записной книжкой и демонстрировал эту любовь тщательным конспектированием нужного, не очень, и совсем, казалось бы, не нужного, но изрыгаемого словоохотливым начальником. Так было спокойнее. Опять же, обсуждение записанного на досуге, среди приятелей, могло доставить и удовлетворение. Все корабельные офицеры по части записных книжек паслись у штурманов. ЗКШ — по всем статьям подходила для этих целей.
А еще эти ЗКШ были хороши тем, что они не подвергались проверкам вышестоящих начальников, оттого в них было много правды и … нашей дури. Беспросветной! Что было, то было. Хотел сказать, что и ничего здесь не попишешь, но передумал. А может это надо воспроизвести?
Может высветить «грабли» на которые мы наступали? А? Глядишь и польза будет.
Мысль о ЗКШ (их у меня много) пришла после общения с застенчивой и симпатичной девушкой Наташей, рискнувшей сверстать мою книжку. Оборзев от легких похвал первопечатницы Любови Леонидовны, рекомендаций литкорректора Валентины Федоровны, расправил сухенькие плечи и … возомнил себя способным к писательскому труду. А что? Чем черт не шутит, когда Бог спит? Вдруг да смогу выдать «на гора» что-то, достойное пытливого читателя? Не все же упиваются спермо-кровавой начинкой детективов. Толстенькие романы времен социалистического реализма, с высосанными из пальца героями и коллизиями, пылятся на полках. А ведь был реализм. Без всяких там «соц». Хотя бы в ЗКШ.