Кокон
Шрифт:
Я принял душ, выгулял пса и отправился на работу.
— Света, — сказал я, когда молодежь удовлетворила свое любопытство по поводу моей поездки и угомонилась, — что на моем подоконнике делает кактус?
— Ну… у вас как-то мрачно, — отозвалась девочка, лупая на меня удивленными глазками.
— И ты решила превратить мой подоконник в оранжерею?
— Я сама его буду поливать, — сказала Света, метнула в Мельникова быстрый взгляд, и смутилась.
— Светочка, ты теперь просто обязана это делать, — заверил я ученицу. — Кстати, спасибо за квартиру,
Класс притих, чувствуя, что происходит что-то серьезное, но ещё не успев осознать, что именно. Света сжалась, словно от неожиданного раската грома, её ротик приоткрылся, она смотрела на меня со страхом. Я перевел взгляд Мельникова, он опустил глаза, а руки сцепил в замок так, что побелели костяшки пальцев, его уши пылали. Значит, все у них получилось, — сделал я вывод.
— Ох, ничего себе! — послышалось откуда-то с задних рядов.
А следом несколько пацанячих глоток во весь голос заржали.
— Молчать! — взревел я, гогот захлебнулся. Я мрачно обвел взглядом учеников, продолжил с нажимом. — Вы идиоты! Вы взрослеете в убеждении, что секс и пошлость одно и тоже, вы готовы часами рассказывать друг другу похабные анекдоты и хвастаться несуществующими сексуальными победами. Но, чёрт возьми, секс предполагает какие-то хоть мало-мальски гармоничные отношения, взаимную симпатию и привязанность! Каждый раз, когда вы гогочите над чужими такими вот отношениями, я ни секунды не сомневаюсь, что за вас говорит банальная зависть, потому что у вас таких отношений нет. Вам не ржать надо, а учиться у Светки с Пашкой. Иначе вырастите в полное быдло, уверенное, что противоположный пол — ошибка природы. Мало того, что вы травмируете своих же друзей, вы навеки меняете самих себя. Вы наматываете на свои никчемные жизни покрывало цинизма, чтобы спрятаться от мира, который, оказывается, не прогибается по первому вашему желанию. Продолжайте в том же духе, и я вас уверяю, лет через десять кокон, в который вы прячетесь, уже невозможно будет разбить кувалдой!
Я порывисто поднялся, всем своим видом выказывая раздражение, захлопнул журнал, сдернул со спинки кресла пиджак и направился к выходу. У двери оглянулся, ещё раз мрачно обвел взглядом класс, сказал:
— Нет у меня сейчас желания рассказывать вам об информатике. Подумайте лучше о том, что я вам сказал.
И вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь, но тут же прислонился к ней ухом.
— Ну блин… — услышал я чей-то голос, но не узнал, чей именно.
— Да правильно всё Грек сказал! — выпалила Ирка Бажанова, и я представил, как она сверлит парней своими карими глазами. — Вам бы только гыгыкать, да шуточки пошлые отпускать!..
— Да никто над ними не смеется, успокойся уже! — возмутился кто-то из парней, кажется Сергей Прохоров.
Дискуссия обещала быть оживленной, продолжительной и, я надеялся, плодотворной. Я улыбнулся, отстранился от двери и, со спокойной совестью, пошёл на крыльцо курить.
На следующий день я наблюдал в окно, как Света и Паша покидают школу, взявшись за руки, и совершенно не смущаясь. Я смотрел на них, таких юных и трогательных в
— Какая трогательная сцена, — сказала Алёна у меня за спиной, и от неожиданности я дернулся.
— Чёрт! Ненавижу, когда кто-то подкрадывается со спины.
Алёна выглянула из-за моего плеча и несколько секунду молча смотрела на удаляющуюся пару, потом обошла меня, повернулась лицом, скрестила на груди руки, сказала с плохо скрываемым лукавством:
— Ну? Как прошла поездка?
— А то ты не знаешь! Ленка, небось, ещё вчера с самого утра подробный отчет предоставила.
— Я думала, ты прибежишь на меня орать, но сегодня уже вторник, а ты даже не заглянул.
— Не хочу давать тебе повод насладиться плодами твоих грязных манипуляций, — ровно отстрелялся я, с деланной обидой задрав подбородок.
— Нет, — Алёна отрицательно покачала головой, — раньше ты бы прибежал обязательно, тебе сам процесс накала страстей нравился. Ты меняешься, Грек.
— Да, здоровых органов все меньше, а седины все больше — изменения на лицо, — ответил я и снова посмотрел в окно, но Светы с Пашей уже не было видно.
Алёна в свою очередь тоже оглянулась на окно, вернула взгляд на меня, сказала:
— Ты очень многое делаешь для своих ребят.
— Чушь!
— Но иногда мне кажется, что ты и сам этого не осознаешь.
— Я вообще не особенно умный парень, — согласился я. — Вечером выпью бутылку коньяку, а на утро не помню — все ли выпил, или там чего-то осталось.
— Не удивительно, что они с радостью идут за тобой, — в задумчивости произнесла Алёна, отведя в сторону взгляд.
— Алёна, — сказал я серьезно, потому что и в самом деле в тот момент был серьезен, — мне не надо, чтобы они шли за мной. Мало того, я делаю всё, чтобы за мной они даже не думали идти. Моя дорога, если она вообще существовала, давным-давно в тупике.
Алёна положила руку мне на плечо и заглянула в глаза, и меня от этого словно током ударило. Эти её жест и взгляд, — я вдруг понял, что они вполне могут быть прелюдией к… поцелую. Признаться, я оробел, а потому с удивлением таращился на Алёну, пугаясь, но не противясь тому, что может произойти. А мгновение спустя время было упущено, Алёна отстранилась, смущенно улыбнулась и направилась к выходу. Но прежде, чем выйти, оглянулась, сказала:
— Разумеется, они не должны идти за тобой. Каждый и них должен найти свою дорогу и идти по ней. Вся беда в том, что кроме тебя никто их этому не научит.
И вышла, мягко прикрыв за собой дверь, а я опустился на стул, все ещё чувствуя внутри остатки гормонального всплеска, и пытался осмыслить Алёнкины слова, хотя получалось не очень.
Новый 2008 год мы отмечали в узком кругу: я, моя милая любовница Лена, хирург-мясник Лёня со своей очаровательной женой Алёной и такса Ларион, и то был последний день моих отношений с Леной. Проснувшись утром 1-го января, она прибрала квартиру, перемыла посуду, собрала свои вещи и, растолкав меня (ещё не совсем трезвого), сообщали о своем уходе: