Кола

Поляков Борис

— Почему? – спросил Шешелов мягко.

— С теперешним положением Колы забот много, а я один. И из губернии есть наказы по службе. – Подкупающая его улыбка исчезла, он смотрел непокорно.

— Кто же должен их ставить?

— Не могу знать. Не мне губерния велела.

— Не вам? – Шешелов достал шнуровую книгу, раскрыл и подвинул исправнику. – А это кто расписался?

— Ну и что? Вы понудили меня. – И улыбнулся Шешелову в глаза, нагло усмехнулся, словно хотел сказать: не трожь меня, подобру говорю, не трожь.

Шешелов

опешил. «Так, наверное, себя соглядатай у петрашевцев вел. Знал – ему никто ничего не сделает. А этот что про меня знать может? Из губернии повелели что-нибудь? Будто я ему с контрабандой попался».

Они сидели друг против друга с улыбками. Шешелов не знал, как с исправником договориться.

– По-вашему, я должен ехать обозначать границу?

– А кто же еще? – И улыбнулся опять нахально. – Это не шуточное дело – граница! Там с норвежскими комиссарами говорить надо. А я маленький человек для них.

Шешелов прошелся по кабинету. Исправник сидел все так же полуразвалясь, и это начало бесить Шешелова. Становилось стыдно перед Герасимовым и благочинным за себя, за свою беспомощность. А как тогда перед лопарем дворянина в себе почувствовал! Но исправника не поэтому сломать надо. Знаки на границе должны стоять – вот задача.

Шешелов продолжал улыбаться.

– Волею государя поставленный городничим в Колу, я обязан все сам делать? Столбы ставить, мосты чинить, крепость, улицы подметать?

Он еще сдерживался. Он еще помнил: после него и уездного судьи исправник третье лицо в городе. Он помнил это и тогда, когда почувствовал, что его уже понесло, когда сказал мягко:

– Вы не поднялись, когда городничий встал.

Исправник, может, и не расслышал или вид такой сделал.

– Не знаю, не знаю. Мне из губернии дела поважнее приказывают.

– Извольте встать, – тихо сказал Шешелов. Он недослушал, чем велела заниматься тому губерния.

С удивлением исправник взглянул на него, скривил губы:

– Что?

Все мерзкое Шешелову воплотилось на миг в исправнике. И случайно увиденное в зеркале лицо, и соглядатай у петрашевцев, и слухи о взяточничестве, и постоянные ябеды в Архангельск, и еще что-то неведомое, чего не знал Шешелов и что питало такую наглость. И он скомандовал резко:

– Вста-ать!

От неожиданности ли, от испуга ли исправник вытаращил глаза. Шешелов сделал шаг к нему и заорал:

– Встать! Дела важнее войны есть? Важнее защиты отечества? Негодяй! – Исправник вскочил, вытянулся оторопело. А Шешелова уже несло. Он пошел на исправника. —

Под суд за такие слова! В колодках пойдешь из Колы! И губернии не спрошу! Не спрошу! Я сюда государем послан!

Исправник сроду не видел Шешелова таким, попятился.

– Господин городничий, может, я что не так, простите. Спросонок, может. Попривык в Коле, знаете, – вор на воре! Вы объясните толком: почему я должен ставить столбы?

Очень

быстро пронеслось: «Окриком, значит? А может, сразу по морде? Тогда забудешь, чем козырять».

И пошел на исправника.

– Объяснить? Вам? Непонятно? А кто мне объяснит? – И забылся на миг, в беспамятстве понеслось. – Я тоже хочу знать! Почему началась война? Кто затеял? Почему и кто продал норвегам землю, а я, по-вашему, обязан там столбы ставить? Объясните мне! Я хочу знать! Почему инвалидная команда, а не войска, стоит в Коле? Почему нет ружей, свинца, пороха? В пограничном городе!

Исправник еще пятился вдоль стола, будто удара ждал, но успел вставить скороговоркой:

– Господин городничий, вы хулу сказали на государя. При свидетелях произнесли. Я обязан в губернию, так сказать...

– Что? Молчать! С кем говоришь? – И перехватило дух от ненависти, бессилия и запоздалого сожаления, что дал противнику новую зацепку.

Благочинный воспользовался минутой, поднялся со стула, строгий и непреклонный, отчетливо произнес:

– Господин городничий, уведомляю вас, подействуйте на господина исправника. От веры совсем отходит.

Ни на прошлой, ни на этой неделе к исповеди не появлялся. И ранее с ним такое не раз случалось. Прежде чем жаловаться в Архангельск, в известность вас ставлю.

– Я?! – Исправник дико глянул на благочинного. – Не хожу к исповеди?

— Молчать! – Шешелов быстро сообразил. – Православной верой пренебрегать?

Исправник взмолился, обращаясь к благочинному:

– Отец Иоанн, когда я не был на исповеди? Всего раз-другой.

— Прокляну, – строго и тихо сказал благочинный. – с амвона предам проклятию. Все прихожане жалуются: верой исправник пренебрегает, поборами незаконными угнетает. – И сел достойно и важно.

Исправник, похоже, все быстро понял. Цепко обшарил глазами отца Иоанна, Шешелова, на Герасимове чуть задержал взгляд. Может, подумал, и он про него сейчас что-нибудь еще скажет? И как-то разом угомонился.

– Простите меня, господин городничий! – А тон и голос такой, будто крику здесь не было. – Может, вправду меня бес попутал. Если вы меня посылаете, я поеду. Скажите когда лишь...

Так наступить на себя Шешелов никогда бы не смог. Исправник куда опаснее, чем кажется. Зубы его Шешелов еще почувствует. И тоже тон снизил, но сказал непреклонно:

– Сейчас. Немедленно. Как соберетесь, зайдите ко мне. Я расскажу, что и как должно. – И заметил непонятную улыбочку на лице исправника, стиснул зубы, яростно потряс пальцем: – Только вы мне без фокусов. Коль не будут столбы стоять, я вас на морском дне сыщу. Ступайте!

...Они молчали все, пока тяжелые сапоги исправника не пробухали зло на выходе.

– Не жестко эдак с ним? – Глаза Герасимова смеялись.

– Ничего, – сказал Шешелов, – когда-то начинать надо. Зато столбы скоро будут стоять.