Кола

Поляков Борис

Афанасий смотрел Киру вслед и ногою, почти не глядя, зарыл топоры в песке. Погодя он спросил Андрея:

– Ты в окопы идешь?

– А как же! – Андрей устало поднялся и взял ружье. – Иду.

Они молча пошли рядом в улицу между южной стеной крепости и верхним посадом, где за дымом не видно было еще пожара.

89

Смольков почти с полуночи был на ногах. Тогда всех подняли спешно ото сна и корабль снялся с якоря, отодвинулся к левому берегу по Туломе. Солнце еще не взошло. Туман над водою стелился редкий. Сквозь него виднелись окопы на берегу, за ними – город.

Офицер

главный вышел на палубу, вместе с другими, и поеживался со сна. Пушкари заряжали пушки, целили их на Колу. Солдаты с ружьями размещались вдоль борта, а другие – ядра и бомбы носили к пушкам. И Смолькову тоже велели носить. Бомбы тяжелые, двухпудовые. Смольков оробело каждую в руки брал. А потом все будто замерли, стали, смотрели только на главного офицера. В руках пушкарей, потрескивая, коптили факелы. Лица у всех вокруг очерствели будто. И Смолькову сделалось зябко в ожидании того, что случится сейчас на его глазах. Еще вчера с вечера, когда шлюпка вернулась с переговоров, он понял: колянам добра не будет. И смотрел, как окопы они стали рыть по берегу, как дома свои покидали, уходили куда-то к Коле-реке. Он в душе непрестанно ругал колян: не знают, какие стоят тут пушки, какое оружие у солдат. А то спесь бы свою убавили.

И от грохота пушек, в жизни какого еще не слыхивал, света яркого, как от молний, Смольков даже присел. Лопнуло словно в ушах от грома, пошла палуба под ногами, но услышалось все же: в Коле-городе ядра крушат дерево с треском, гулко взрываются бомбы. Дымом сразу окутало палубу, все вокруг. Однако можно было и так представить, что в Коле теперь творится. Смольков не хотел бы сейчас быть там. Но жалости к городу и колянам он не чувствовал. Залп, казалось, ударил по его злому прошлому, что прошло теперь навсегда. И, солдатами подгоняемый, взял еще бомбу у люка, понес к пушкам.

Он потом долго таскал их, ядра и бомбы. Его подталкивали солдаты, и он бегал туда и обратно, потный, усталый, злился на пушкарей, которые как ни в чем не бывало заряжали снова и снова пушки, и на колян, погубивших его мечту побывать еще в Коле вольным, недосягаемым для исправника.

Два солдата-жердяя было на корабле. И Смольков старался им угодить. Он показывал жестами, как они выпьют в Коле. Какие девки и бабы там у них будут. С Афанасием рассчитаться хотелось при помощи новых своих друзей. Нюшке припомнить бы непременно. Жердяи, похоже, его понимали. Они улыбались ему, хлопали по плечу.

Потом солнце взошло – и туман осел. Дым от пушек к заливу относить стало. А стрельба и на минуту не прекращалась. Теперь и слышно и видно, как бомбы и ядра бьют в деревянные крыши, стены и рвут там, ломают и зажигают все.

Залпам давно уже счет потерян. На палубе дымно, Смолькову казалось, что он одурел. Хотелось все бросить и спрятаться где-нибудь, заткнуть уши и больше не трогаться никогда с места.

И он отошел к борту, стоял и смотрел на Колу. Там огонь вовсю полыхал. Горели собор и крепость, дома в центре. Огромное пламя вздымалось к небу. А бомбы летят и летят туда двухпудовые, рвут все и рушат. И вдруг дом отцовский припомнился, тополя у забора. Всколыхнулась в сердце забытая давно боль. Показалось на миг: что-то он потерял. И его, смольковское, тоже в Коле сейчас горит.

Два солдата-жердяя опять оказались рядом. Подтолкнули Смолькова, показывали: ему следует носить бомбы.

В первый день он по лестнице лез из Маркеловой раньшины. И жердяи ему помогли взобраться на палубу.

Обхватили тогда руками, ущупали потайной пояс и между собою переглянулись. Смольков взгляды такие знал и сжался, как от ожога.

А жердяи потом подмигивали ему при встрече, улыбались и хлопали по плечу. И хотя Смольков постоянно старался задобрить их, обреченно чувствовал: помнят они о поясе. Будет, видимо, еще встреча. И теперь затравленно оглянулся к ним. Крепкими вымахали жердяи. В полиции мужички тоже были работой не изнуренные и носили добротные сапоги. Они пинать умели измотанного в бегах, лежачего. И, вспомнив это, Смольков молча опустил голову, пошел к лазу покорно за новой бомбой. Потом вздрагивал с каждым залпом и усердно носил и носил ядра и бомбы к пушкам. А они неумолчно били и били по Коле. Час за часом, двадцать долгих часов в гуле, грохоте, беготне. Ни присесть на минуту, ни отдохнуть. Смолькову казалось – он не выдержит, упадет. Но жердяи ходили рядом. Смольков видел их сапоги.

Только за полночь смолкли пушки, и усталость свалила и придавила людей вокруг. Жердяи с собой повели Смолькова, в темной каморке под палубой закрыли его под замок. Он покорно все исполнял. Среди тряпок, рогож, веревок он прилег, сжался весь, унимая дрожь в теле. С тупою усталостью от работы, угрозы побоев, душевного слома ошарашенно пялил глаза в переборку. В ушах были выстрелы, взрывы, гул. В глазах, и закрытых даже, стояло пламя. И Смолькову хотелось кричать от давящей тишины и тьмы.

Он не спал в эту ночь. Оглохший от грохота пушек, ошалелый от вида пожара и разрушений, не мог уснуть. И, конечно, не мог представить, что много-много других людей, причастных волей судьбы к войне, в это время тоже не спали.

...На Аландских островах в Балтийском море вторую неделю уже не до сна русским солдатам. Со второго августа их атакует англо-французский флот. Русские сами подожгли все строения на острове, где неприятель смог бы найти приют или извлечь какую пользу. Сожжены провиантские магазины, госпиталь и тюрьма, конюшни, бани и гауптвахта. Отступая, все укрылись теперь в главном форте Бомарзундской крепости. А в нем пожары не прекращаются. Непрерывная бомбардировка мешает их потушить: одиннадцать тысяч солдат с суши и восемь кораблей с моря днем и ночью ведут обстрел главного форта. Но горстка русских солдат с офицерами будет стоять еще до шестнадцатого августа, до последних снарядов и патронов, до полного разрушения крепости.

...Не спал в это время и командующий англо-французской флотилией на Тихом океане адмирал Прайс. Здесь было утро. Прайс вел корабли к Петропавловску-на-Камчатке.

Добыча возле города у них будет невелика: французы возьмут в плен команду суденышка, предназначенного для обеспечения хозяйственных нужд города. А ровно через неделю после сожжения «Мирандой» Колы, тоже в четверг, в одиннадцать дня, на далеком Тихом океане Прайс лично подаст команду к началу штурма.

Его флотилия имела немало: двести двенадцать орудий, две тысячи сорок человек команды и пятьсот солдат английских десантных войск. Это против шестидесяти двух орудий и девятисот двадцати защитников Петропавловска-на-Камчатке.

За день до штурма Прайс самолично попытается на пароходе, не под своим адмиральским, а под торговым американским флагом, проникнуть на Петропавловский рейд. За день до штурма он соберет военный совет, на котором будет присутствовать шесть командиров кораблей.

Но как моряк опытный, с пятнадцатилетнего возраста на флоте, Прайс, наверное, уже предвидел, что союзный флот потерпит урон и бесславно уйдет восвояси, не достигнув ни одной из поставленных себе целей. А как адмирал он, конечно, не мог не знать, что правительство и парламент не прощают неудач своим военным слугам.