Кольцо Фрейи

Дворецкая Елизавета Алексеевна

– Звучит не слишком-то достойно, – криво ухмыльнулся Тьяльви.

– Когда станешь хёвдингом, будешь рассуждать, что достойно, а пока делай что говорят. Скажи людям, я на них рассчитываю. И никто не останется без награды… из тех, кто уцелеет, – пробормотал Харальд почти про себя, когда Тьяльви отошел.

Впрочем, каждый из пришедших на это поле отлично знает, что у него лишь две возможности: либо остаться в живых, либо погибнуть. Но в том и в другом случае, как учит старая притча, надлежит рубить мечом обеими руками, не щадя себя, так что разницы никакой.

В свой отряд Тьяльви отобрал бедняков или молодых парней, которые еще не бывали в походах и даже не обзавелись шлемами («шапка валькирии»,

как их называют скальды, удовольствие недешевое), зато имели резвые ноги и острый глаз. Вскоре позади строя щитоносцев и копейщиков собрался разношерстный отряд сплошь из рыбаков и земледельцев. Возглавлявший их Тьяльви в своей красной рубахе и начищенном шлеме смотрелся, как яркий мак среди прошлогодней стерни. Чем не хёвдинг?

– Подошли к берегу! Высаживаются! Высадились! – время от времени разлетались по войску вести от гонцов.

Но и высадившись благополучно на берег, Хакон не спешил посылать своих людей в наступление.

– Уснули он там, что ли? – ворчали истомившиеся ожиданием хирдманы и ополченцы.

– Штаны мокрые меняют.

– Да сколько ни меняй, все равно обмочатся со страху.

– Их конунг молится своему богу. А это дело долгое, я в Бьёрко видел.

– Идут!

Наконец норвежцы показались у входа в долину. Строй растекался, как вода, прямо с ходу вытягиваясь в стену щитов. Олав Говорун только выругался, глядя на это: его часто меняющей состав дружине о такой выучке оставалось только мечтать. По рядам данов прошло движение: люди надевали шлемы, поднимали стоявшие у ноги щиты, в последний раз проверяли оружие.

Приблизившись на расстояние полета стрелы, войско Хакона замерло, словно давая врагу время себя рассмотреть и устрашиться этой молчаливой мощи. Харальд отметил обилие стягов знатных людей и подумал, что, видимо, Эйрик Бродекс в это лето не нападал на норвежские берега, дав Хакону возможность сохранить войско вцелости. Подвел дорогой зять… А ведь часть людей Хакон еще оставил охранять корабли.

Из рядов противника вышло несколько воинов, прикрывавших щитами рослого человека в синем плаще. Его лицо было гладко выбрито, голова непокрыта: богато отделанный золотом шлем с узорчатой личиной он нес на сгибе локтя. Над его головой трепетало белое шелковое знамя с изображением воина, поражающего мечом жуткого змея. Все думали, что здесь изображен древний герой Сигурд, убивающий дракона Фафнира, и только сам Хакон знал, что это святой Георгий, поражающий совсем другого гада.

Навстречу им из рядов датчан вышли телохранители Горма и сам конунг, не торопясь шагавший рядом со своим знаменосцем. Остановившись на половине пути, он первым, как и надлежало хозяину, окликнул пришельцев.

– Кто вы такие и зачем пришли на мою землю с оружием и под боевыми стягами? Чего вы здесь ищете?

– Ты знаешь меня, Горм сын Хёрдакнута, – надменно отозвался хозяин золоченого шлема. – Я – Хакон сын Харальда, конунг Норвегии. Нетрудно было бы тебе догадаться, кто пришел, после того как за одно лето ты и твой новый родич Олав Говорун, конунг Южного Йотланда, дважды нанесли мне оскорбление! Ты позволил Олаву отнять у меня твою дочь, обещанную мне в жены. Я, как подобает христианину, готов был простить вас и принять другую жену, равную ей по роду и достойную моего положения – дочь самого Олава. И тоже получил согласие родичей девушки, обручился с ней при посредстве моего ярла, но на сей раз ее предательски, как викинг, отнял твой сын Харальд! Или вы думали, что я разиня и увалень, которого всякий может оскорблять, как пожелает! Что я позволю говорить обо мне, что с меня любой желающий хоть штаны может стащить? Никогда этого не допустит сын моего отца! Но я готов сохранить тебе жизнь, конунг Горм, и даже не стану подвергать твою землю разорению, если

вы вернете мне невесту со всем приданым и вирой за нанесенную обиду.

– Так какую же невесту ты хочешь получить? – Горм поднял брови. – Первую или вторую?

– Я хочу увидеть их обеих и выбрать ту, которая мне придется по нраву.

– Моя дочь уже замужняя женщина, купленная даром и словом, твой ярл знает об этом, ибо присутствовал на свадьбе. Дочь Олава еще в девушках, но, видишь ли… – Горм помедлил, мучая своего собеседника. – Несколько дней назад мы разом овдовели – я и мой сын Харальд. Мы еще не решили между собой, кто из нас посватается к дочери Олава, но уж никому другому мы ее не отдадим. Об этом и речи быть не может.

– Скажу тебе честно, Горм сын Хёрдакнута: я не был такого низкого мнения о тебе, чтобы ждать, что ты примешь мои условия, – усмехнулся Хакон. – Пусть Бог рассудит, кто из нас достойнее. Готовьтесь к смерти.

– Тогда прощай, Хакон сын Харальда, – учтиво кивнул Горм. – Когда бы ни случилось нам умереть, после смерти мы уже не встретимся. Но если ты передумаешь и придешь стучаться в ворота Валгаллы, я, так и быть, замолвлю за тебя словечко: сын Харальда Прекрасноволосого всегда будет этого достоин, ибо носит титул конунга от рождения. Тебе перед отцом не будет стыдно, что ты поклонился какому-то чужому британскому богу?

Хакон поджал губы в досаде, потом сказал, как выплюнул:

– Да смилуется милосердный бог над вашими душами, язычники!

– Конина-то была вкусная? – крикнул кто-то из ближних рядов Гормовой дружины, и все засмеялись.

Людям известен был рассказ о том, как бонды на йольском пиру силой принудили своего конунга-христианина поесть жертвенного мяса.

Плюнув в гневе, Хакон вернулся к своему войску. Стена щитов раскрылась, принимая его, и сомкнулась вновь.

– Ну, теперь-то наконец начнется, – проворчал бородач справа от Харальда.

– Пора бы, а то еще обед пропустим! – поддержал его другой голос, молодой и звонкий.

Харальд ухмыльнулся. Он стоял во втором ряду хирда, вооруженный секирой на длинном древке – это оружие, хорошо подходившее к его высокому росту, длинным рукам и ногам, он любил более других. Меч Синий Зуб висел у бедра.

Прозвучал рог, и Хакон двинул своих людей в наступление. Стена норвежцев быстро надвигалась. Люди Хакона шли скорым шагом, уверенно держа строй. Датчане пока стояли, изготовившись к короткому броску навстречу врагу. Коротко и хрипло взвыл датский рог: захлопали тетивы луков. Кто-то из норвежцев завалился назад со стрелой в глазнице, кто-то уронил щит. Потом взвились в воздух метательные копья – с сухим треском вонзаясь в щиты, втыкаясь в землю под ногами наступающих, раня и убивая. Норвежцы не отвечали, лишь прибавив шаг и пригнув к щитам венцы шлемов, будто шли против сильного ветра.

Когда до противника осталось меньше десятка шагов, датский строй шагнул вперед. И тут же, словно только этого и ждали, в норвежском войске тоже прозвучал рог. Высокий и чистый звук пронесся над полем. Норвежцы разом ударили копьями – почти в упор. А из середины норвежского строя с яростным ревом вперед устремился клин – прямо туда, где бился на высоком древке стяг Горма.

На острие вражеского клина, прикрывшись щитами, шли два великана, выделявшиеся свирепым видом. С жутким воем вломившись в ряды датчан, берсерки, не ведающие страха и боли, косили врагов огромными клинками, будто колосья. Сразу за ними следовал воин в белой одежде, гладко выбритый, как и сам Хакон конунг, с поднятым бродексом. Это был ирландец Донах из ближней конунговой дружины, который вместе с ним прибыл в Норвегию из Англии. Перед боем Донах поклялся принести голову Горма или умереть. Теперь он рычал не хуже берсерка, нанося во все стороны страшные удары.