Колдун 2

Вэрди Кай

Вечером он с Анной на руках поднимался по трапу самолета.

Глава 4

В аэропорту пришлось заплатить таксисту двойной тариф, иначе тот ни в какую не соглашался ехать в такую глушь. Доставив до поселка, он высадил их с Анной возле магазина и уехал. Алексей прикинул, сколько ему предстояло пройти с женой на руках, тяжело вздохнул и направился по знакомой дороге к домику ведуна.

Перед калиткой деда Михея как всегда толпились страждущие, терпеливо дожидаясь, когда у старика дойдут до них руки. Смертельно уставший Алексей, уже давно переставший

чувствовать руки, едва передвигая ноги и обливаясь потом, ни на кого не обращая внимания направился прямо к калитке. Очередь глухо зароптала.

Калитка открылась, и из нее торопливо вышел дед Михей.

— Аа, Алёша! А я уж тебя заждался, — улыбнулся он и шагнул к мужчине. Погладил по голове впавшую в беспамятство Анну и с какой-то грустной улыбкой на лице тихо-тихо, так, что Алексей едва расслышал, пробормотал: — Ну вот, считай, и свидились… Ну что, Томочка, до конца? — и, подняв голову, уже громко сказал Алексею: — Ступай, уложи Аннушку в моей комнате. Я сейчас приду.

Слишком уставший, чтобы что-то объяснять, Алексей лишь кивнул и направился к дому.

Опустив жену на кровать, он услышал за своей спиной знакомое:

— Ар-ры ар, ав!

Обернувшись, Алексей расплылся в широкой, искренней улыбке.

— Альма! Моя ты умница! Ну иди, хоть поздороваемся!

Большая черная собака, радостно мотая хвостом, неспеша сделала шаг к Алексею, который, не выдержав, в два больших шага преодолел разделявшее их расстояние и, опустившись на колени, крепко обнял ее, зарываясь пальцами в густую мягкую шерсть.

— Никак соскучился, а, Алёша? — на пороге, опершись крепким плечом о косяк, добродушно улыбался дед Михей.

— Соскучился, — оставляя Альму и подходя к старику, мужчина крепко обнял и его. — Даже и не понимал, что настолько соскучился, пока не увидел тебя и Альму! Дед Михей, прости меня… — опустил он голову.

— За что, Алёша? — с интересом взглянул на него старик, держа мужчину за руки чуть выше локтей.

— Забыл я про тебя… Совсем забыл, — повинился Алексей. — Словно вычеркнул кто все из памяти. За столько времени ни разу и не вспомнил о тебе. Если бы не та фотография… Черт, как она в альбоме-то оказалась? — смущенно взъерошил волосы мужчина.

— А ты не понял еще ничего, Алёша? — прищурился старик, тихонько подталкивая его к выходу из комнаты.

— А что я понять должен? — задумчиво сдвинул тот брови.

— Должен, Алёша, должен… Сам понять должен, потому не скажу я тебе ничего, покуда сам не поймешь. Слишком ты привык к готовым ответам, а вот самому подумать тебе сложно. Нельзя так, — покачал головой старый ведун и вздохнул.

— Дед Михей! — воскликнул Алексей, останавливаясь.

— Ступай, ступай! Покуда сам думать не научишься, так и будешь слепым, ничего у себя под носом не видящим, — проворчал старик. — А то плохо, Алёша, сильно плохо. Видеть тебе учиться надобно. Пригодится.

— Опять ты загадками говоришь… — вздохнул Алексей.

— Ступай вона лучше баньку растопи, попаришься с дороги, отдохнешь, усталость сбросишь. А я покуда Аннушкой займусь. Как раз банька протопится, так мы и попаримся.

— Ане капельницу надо поставить… — покачал головой мужчина. — Она уже почти сутки без капельницы, а ее два раза в день ставить надо. И уколоть ее нужно, а то опять боли начнутся.

—

Ступай, говорю. Не нужна ей твоя капельница. А боль прогоню, не боись, — дед Михей легонько подтолкнул его в спину. — Коль привез, так слушай меня и не мешай мне. А станешь мешаться, прогоню и не допущу к Аннушке, покуда не поправится, — строго сдвинул старик брови. — Вы и так глупостей много наделали, незачем их еще больше-то творить. Ну ничё, поправим. Ступай. Альма, проводи его до баньки, да гляди в дом не пускай, покуда я занят буду, поняла?

— Рав-ав, — отозвалась Альма и встала перед Алексеем, неотрывно глядя на него. — Гав рыы! — строго приказала она, обнажив массивные клыки.

— Иду, иду! — выставил Алексей руки ладонями вперед. Испытывать на себе терпение собаки и остроту тех самых клыков ему как-то совсем не хотелось, а то, что Альма их может пустить в ход, если он ослушается, мужчина не сомневался ни секунды.

Расслабленный и распаренный, Алексей потягивал вкусный травяной отвар, с тревогой поглядывая на старого ведуна. Тот был молчалив и задумчив, и даже в парной против обыкновения пробыл совсем недолго.

— Дед Михей… — наконец, не выдержал он. — Сможешь Анютке помочь? Не умрет она? — спросил он с тревогой. — Может, все же поставить ей капельницу? Она же есть не может, откуда ей питание-то брать?

— Не помрет, не боись. Раньше бы, конечно, надо было ее привезть, оно бы проще прошло… — отхлебнув из своей кружки, отозвался старик. — Ну да ничего, поправим. А иголку из жилы я у ей вынул, мешала она. Так что зря ты свои пузыречки тащил, — вздохнул старик. — Снеси их в поселок фельдшеру, ему пригодятся. Выкидывать-то жалко, больших денег стоят…

— А как же мне ее теперь кормить? — растерялся Алексей.

— Нынче-то я ее звать не стал, пускай так пока, так ей полегче. Сил влил, хватит ей, а завтра к вечеру кисельку жиденького сваришь, позову ее, дак покормим маленько, — задумчиво проговорил дед. — А мож, и не стану звать… Ну да завтрева и поглядим, — хлопнул он себя по коленям, и тяжело поднялся. — Ты вот что, Алёша… Ступай матрац мне с чердака достань да возле кровати положь. Там спать стану. А одеялу да подушку со шкапа возьми. Опосля прибери здесь маленько. Спать в своей комнате станешь. Устал я сильно, сам не смогу, сил нету. Сделаешь? — взглянул он на мужчину из-под кустистых бровей.

— Конечно! Я сейчас, дед Михей! — вскочил мужчина. — Помочь тебе дойти?

— Нет, ступай, постелю мне сделай, а я покуда травок себе заварю. Сил поднабраться надобно, — проворчал дед Михей, тяжело опираясь на палку и бредя к дому.

Анна открыла глаза и с удивлением уставилась в деревянный потолок. Порассматривав пару минут непонятные доски над собой, она зажмурилась и, досчитав до пяти, что далось неимоверно тяжело, словно мозг заржавел и совершенно отказывался работать, снова распахнула глаза. Потолок никуда не делся и остался деревянным, все так же плывя и покачиваясь. Она попыталась вспомнить, что было вчера. Вспоминалось с огромным трудом и какие-то обрывки. В сознании мелькали белые халаты и синие медицинские костюмы, мрачное лицо Лёшки и еще незнакомый голос… Густой, мощный, глубокий. Голос то ворчал, то приказывал, то что-то сердито бормотал… Анна старательно вытягивала из памяти слова, что говорил тот голос, но, так и не вспомнив, уснула.