Колдун
Шрифт:
Тамара против воли улыбнулась. Рядом с этой большой и какой-то уютной женщиной, без умолку что-то говорившей, было спокойно, и уже не пугали звучавшие где-то неподалеку разрывы. Девочка сосредоточилась на скручивании бинтов, уйдя в свои мысли, и лишь иногда поддакивая неустанно тараторившей женщине в ответ на ее регулярное: «Так ведь, деточка? Ну шо ты там себе думаешь?»
А вскоре начали приносить раненых, и тете Розе стало не до болтовни. Она металась между ними, снимая, а где не могла снять, там срезая одежду со стонущих солдат большими ножницами, смывала с
— Деточка, ну что ты таки себе думаешь? У тети Розы в тазу давным-давно уже даже не вода, а сплошная жидкая грязь! И каким образом тетя Роза должна обмыть этих прилегших отдохнуть кавалеров, когда тетя Роза совершенно не имеет чистой воды? — добродушно ворковала женщина, продолжая свое занятие. — И таки шо ты мене тут стонешь, точно я тебе приятное сделать собираюсь? На тетю Розу сегодня можешь не рассчитывать, сегодня тебе приятное доктор делать будет, — тут же переключалась она на раненого. — А к тете Розе в очередь запишись, я вас уверяю, шо лет так через семьдесят я таки найду время освободиться и непременно сделаю тебе приятно.
Еще две санитарки, переглядываясь, улыбались на привычное ворчание этой совершенно уникальной женщины, и пытались разговаривать с ранеными солдатами, уговаривая их потерпеть, и между делом тоже подзывали девочку:
— Тамарочка, пожалуйста, там в углу стопка чистых полотенец, — звала девочку санитарка лет тридцати с короткими темными волосами, тщательно закрытыми косынкой.
Едва Тамара успевала подать ей полотенца, с другой стороны неслось:
— Тома, принеси мне чистой водички, пожалуйста, — рыжеволосая молодая санитарка, яркая и фигуристая, ловко управлялась с ранеными, так же, как и тетя Роза, подготавливая их к операционной.
Но Тамара, метавшаяся между санитарками, изо всех сил старавшаяся помочь тем, что было в ее силах, очень скоро заметила, что солдатики, ждавшие, когда у санитарок дойдут до них руки, чаще всего не сводят глаз именно с тети Розы, и из последних сил, скрежеща зубами, бормочут:
— Я таки подожду своей очереди до тети Розы…
А раненых все несли и несли… Уже валившаяся с ног от страшной усталости Тамара давно перестала замечать и доносившиеся до них звуки боя, и дым, и гарь, и взрывы… Они слились со стонами и криками раненых, умолявших о помощи и глотке воды.
Тамара с санитарками металась между ними с кружкой, пытаясь хоть немного облегчить страдания изувеченных людей.
Слегка обмытых, их по очереди забирали в операционную. Два хирурга не выходили оттуда, и только медсестры приносили и уносили людей. Прооперированных и забинтованных укладывали на лежащие рядком на полу палатки матрацы, принесенных с поля боя клали уже на улице прямо на землю — места в палатке для них уже не оставалось.
Часто прибегали прачки, приносили чистые простыни и все новые и новые матрацы, на обратном пути забирая снятую с раненых форму, грязные полотенца и бинты. Полотенца они уже не сушили — так и приносили обратно выстиранные и мокрые.
Поначалу Тамара еще
Медсестры, изредка выбегая из операционной, порой быстро проходили по узким проходам между ранеными, проверяя, как они. Иногда раздавался приказ: «Носилки сюда». Тогда живых максимально отодвигали в сторону прямо на матрацах, беспокоя их и вырывая новые стоны из затихших было людей, а на носилки, разложенные на полу, перекладывали умершего и куда-то уносили. На его место, перестелив постель, укладывали нового прооперированного.
К моменту, когда солнце поднялось в зенит, тетя Роза куда-то убежала, а спустя время на улице рядом с большой палаткой лазарета прибежавшие бойцы принялись натягивать тент. Палатка была забита ранеными до отказа. Теперь людей клали прямо на улице.
Вскоре закончились и матрацы… И хотя впервые вышедший из операционной шатавшийся от усталости врач и ругался последними словами, матрасов больше не было. Людей стали укладывать на одеяла. Но вскоре закончились и они. Теперь раненых складывали просто рядками на расстеленный на земле брезент.
Тамара не заметила, когда стихли звуки боя. Раненых несли и несли. К вечеру их поток увеличился. В конце концов в какой-то момент девочка, в очередной раз споткнувшись, упала ничком и уже не смогла подняться.
Она еще чувствовала, что ее тормошат, что в лицо брызгают водой… Слышала бесконечное бормотание тети Розы, встревоженные голоса медсестер и густой мужской бас, ругавшийся, что его оторвали от раненых ради упавшей в обморок трепетной девицы… Потом она куда-то плыла, все глубже и глубже проваливаясь в спасительную черноту.
Мишка, подталкиваемый в спину, вцепившись в носилки мертвой хваткой, бежал… Бежал туда, где раскаленный диск солнца то всплывал, то тонул в облаках пыли и гари. Низкий гул не прекращался. По мере того, как он приближался к передовой, гул превращался в оглушающий пульсирующий грохот, в котором с трудом можно было различить отдельные орудийные выстрелы, разрывы мин и снарядов. Огромные клубы черного, вонючего дыма и языки пламени, прорывавшиеся сквозь них и их же рождавшие, обложили такое большое пространство, что определить, где начинается линия фронта, со стороны было совершенно невозможно.
Небо было в безраздельной власти пикирующих бомбардировщиков. Они то летали друг за другом по замкнутому кругу, то вытягивались в пересекающиеся линии, расчерчивая небо рисунками смерти. Потом вдруг начинали снова вертеться в хороводе, поочередно сбрасывая бомбы на исстрадавшуюся, стонущую землю. Казалось, десятки, сотни таких хороводов кружат в пылающем небе, танцуя свой страшный танец. И снизу к ним вздымаются столбы дыма и пламени, летят куски лафетов и бревна, словно дополняя их безумные в своем постоянстве движения.