Колдунья
Шрифт:
Ольга опомнилась. И спросила неприязненно:
— О каких же?
— О тех, что касаются нас с вами…
— Вот как? Вы полагаете, нас что-то связывает?
— О, еще бы! Еще бы! — живо воскликнул незнакомец. — Для начала позвольте представиться, а то я вас знаю, а вы меня — нет. У меня нет никаких причин скрывать имя, таиться… Иван Ларионович Нащокин, надворный советник и кавалер, служу по министерству иностранных дел… Жительство имею на Староневском, собственный дом, вам всякий покажет…
— Ну что же, — сказала Ольга. — Не буду повторять традиционное — «очень приятно»…
— Как хотите, — сказал Нащокин с величайшим терпением. — Дело у меня к вам несложное, но весьма важное… Как видите, я прекрасно осведомлен
Ольга смотрела на него внимательно, пытливо.
— Вот уж нет, — с благодушной улыбкой сказал Нащокин. — Не нужно меня щупать, голубушка. Вы все равно не усмотрите, что у меня за душою — я не просто старше вас годами, но и в некоторых вещах искушен значительно более… У вас ничего не получается, а? Не видите вы меня насквозь, верно?
Он был прав: Ольга натолкнулась на некую преграду, сути которой не понимала.
— Ах, молодость, молодость, вечно вы спешите… Ольга Ивановна, я вам никоим образом не враг. Наоборот, я стремлюсь, не побоюсь высоких слов, выступить для вас чем-то вроде благодетеля…
— Прекрасно, — коротко сказала Ольга. — Сейчас меня начнет прямо-таки колотить от умиления и благодарности… Я вас слушаю.
Нащокин, убрав с лица добродушную улыбку, сказал веско и серьезно:
— Ольга Ивановна, вы, конечно же, знаете, что в любой деревне у мужиков есть староста или, например, бурмистр, а у губернских дворян — предводитель… Истина как раз в том и состоит, что в славном городе Санкт-Петербурге именно я занимаю должность, соответствующую старосте, бурмистру, предводителю дворянства… впрочем, я неточно выразился. Предводитель дворянства — должность выборная, а доверенный мне пост хотя и сопряжен с некоей системой выборов, все же гораздо больше имеет общего не с общественной должностью, а с начальственным креслом: министр, глава департамента, командующий армией…
— Меня поражает ваша необычайная скромность, — сказала Ольга. — Министр, командующий армией… И какой же пост вы имеете честь занимать?
— Пост главы всех, — он особенно подчеркнул это слово, — обитателей Санкт-Петербурга, которые не имеют никакого отношения к обычным людям и простоты ради могут именоваться иными. Я достаточно ясно выразился? Вы понимаете?
— Пожалуй.
— Вот и прекрасно. Должен сразу уточнить, что вверенное мне население крайне многочисленно и весьма разнообразно. Все эти, — он с видом крайнего пренебрежения дернул подбородком в сторону прохожих, изумились бы, узнав, насколько многочисленно и разнообразно…
— Да, я кое-что уже наблюдала ночью, — сказала Ольга. — Достаточно, чтобы понять: есть и другой Петербург.
— Вы слишком мало видели пока что, простите… Но мыслите в правильном направлении. Так вот, Ольга Ивановна, дорогая… Жизнь так уж устроена, что во всем, чего ни коснись, наблюдается строгий порядок и организованность. Государства, военные ведомства, гражданские учреждения, морское дело… да чего ни коснись! Повсюду, повторяю — организация и порядок. Это в вашей провинциальной глуши, откуда вы к нам прибыли, царит еще откровенная патриархальность, неорганизованность, полнейшее отсутствие упорядоченности. В городах, особенно больших, все обстоит совершенно иначе. Среди иных существует строгая иерархия, включающая в себя необходимость повиноваться
— Зачем?
— А для чего в обычном мире существуют армия, полиция, законы и правила? Любое общество, идет ли речь о государстве или о нас, обязано организоваться. Чтобы не походить на первобытную орду, живущую без законов и начальства…
— Иными словами, цели у вас самые благородные?
Нащокин явно не заметил скрытой иронии.
— Ну конечно же! Что может быть благороднее обустройства мира согласно порядку и законам? Одним словом, вам следует в кратчайшие же сроки явиться ко мне… Это поможет вам, кстати, избежать ненужных трений в отношениях с обществом, которые у вас уже появились…
— Простите?
Нащокин скорбно покачал головой:
— Мне по моей должности надлежит знать о всех происшествиях и конфликтах… Ольга Ивановна, на вас уже принесли жалобу, которую я обязан рассмотреть. Я, конечно, делаю скидку на вашу неопытность и неосведомленность, поэтому выношу вам всего лишь легкое словесное порицание, но впредь извольте быть осторожнее. Никто не имеет права покушаться на свободу собратьев, мешать, препятствовать…
— Вы о чем? — с искренним недоумением спросила Ольга.
— О том печальном недоразумении, которое у вас произошло на Екатерининском канале, недавно ночью… Не припоминаете? Некий молодой человек — кстати, образец дисциплинированности, самых строгих правил юноша с безукоризненной репутацией — подвергся вашему нападению ни с того ни с сего. Ольга Ивановна, — он страдальчески поморщился. — Ну нельзя же вести себя, словно пьяный мужик в кабаке! Бедный юноша был вами прежестоко избит, он и сейчас еще не вполне оправился как от побоев, так и от серьезного нервного потрясения. Так у нас не поступают с людьми из общества нашего… Я, признаюсь, крайне удручен. Налетели без всякой причины, обидели и побили молодого человека, не сделавшего вам ровным счетом ничего дурного, более того, не нарушившего никаких правил…
Только теперь Ольга сообразила. И воскликнула:
— Постойте! Но ведь этот ваш молодой человек намеревался кровь сосать у…
Лицо Нащокина стало невероятно официальным и отчужденным.
— Ольга Ивановна, — сказал он сухо, — запомните хорошенько: иные имеют полное право поступать с простецами так, как им это диктует их, иных, сущность. Простецы, вульгарно выражаясь, не более чем стадо, которое в глазах нашего общества лишено прав… Чем скорее вы это уясните, тем лучше.