Колдунья
Шрифт:
— Понятно, — сказала Ольга. — А вы, часом, не знакомы ли с камергером Вязинским и графом Биллевичем?
На лице ее собеседника явственно изобразились страх и растерянность, он даже непроизвольно оглянулся по сторонам, понизил голос едва ли не до шепота:
— Ольга Ивановна, умоляю вас, держите себя в рамках! Без особой необходимости не стоит упоминать таких персон… Наше общество, знаете ли, во многом повторяет правила, принятые в обычном мире. Если нас можно сравнить с дворянским собранием, то сущности, подобные названным вами, — аристократия, двор, можно сказать, высшая каста… Они находятся на совершенно ином уровне, понимаете? И без особой нужды лучше им о себе не напоминать… Понятно вам?
Чего же тут непонятного, подумала Ольга. Холопы вы, вот кто. Добровольные. Эвон как съежился,
— Ну, так к чему же мы пришли?
— Знаете, — сказала Ольга. — Мне отчего-то не по душе ваше… общество. Коли уж, оказывается, нельзя приложить по загривку субъекту, который намеревается сосать кровь у беззащитной девушки… Сдается мне, я попытаюсь прожить сама по себе.
— Новичкам эта мысль частенько приходит в голову, — кивнул Нащокин, не выглядевший особенно удивленным или рассерженным. — Ничего оригинального, частенько встречаются заносчивые и дерзкие умники, полагающие, что проживут независимо. Но… — Его добродушное пухлое лицо на миг стало страшным, из-под него словно проглянул некий оскал. — Могу вас заверить, что все подобные попытки кончались печально, и исключения мне попросту неизвестны. Ну сами посудите: какая жизнь будет у обычного, у простеца, пусть даже богатейшего и родовитейшего, если он восстановит против себя светское общество Петербурга? Очень скоро он попадет в незавидное положение изгоя. А поскольку наше общество во многом — отражение обычного мира, то многие процессы происходят у нас точно так же. — В его голосе звучала неприкрытая угроза. — Я бы вам категорически отсоветовал, Ольга Ивановна, противопоставлять себя обществу. Добром не кончится.
— Погодите… — сказала Ольга, кое-что припомнив. — А кто это давеча пытался меня поймать некоей паутиной, когда я находилась неподалеку от дома камергера? Уж не вашими ли молитвами?
Нащокин поморщился:
— Я бы вас убедительно просил не употреблять слов, подобных последнему из только что произнесенных вами — ввиду их крайней непристойности и неприемлемости для нашего круга…
— Ну… не вашими ли трудами?
— Ну что вы, — сказал Нащокин энергично. — Никто не собирался вредить вам специально — новичку положено все объяснить вежливо и обстоятельно, как я это делаю сейчас. Просто… Кое-кто по живости характера вздумал пошалить, завидев незнакомку. Обычная проказа, и не более того. Для того вам и следует побыстрее освоиться в нашем обществе — чтобы получить точные знания о правилах, жизненном укладе, избежать конфликтов и недоразумений…
— Ну а если, повторяю, меня ваше общество решительно не привлекает?
Нащокин вздохнул:
— В таком случае вам будет очень трудно обитать в Петербурге, душа моя. Вы ведь никогда уже не сможете стать обычным человеком — а оставаясь тем, чем вы сейчас являетесь, вы постоянно, ежедневно, ежечасно открыты для самого тесного общения с нами, каковое может носить самый разносторонний характер…
— Это угроза?
— Ну что вы, милочка… Предупреждение, и не более того. Поймите, золотко, — заговорил Нащокин невероятно задушевно. — Нас все-таки гораздом меньше, чем простецов, неизмеримо меньше, и всякий иной для нас невероятно ценен. Поэтому мы никак не можем позволить себе, подобно средневековым тиранам, рубить головы направо и налево — о, чисто фигурально, конечно же… В случаях откровенной строптивости мы проявляем величайшее терпение, всякий раз пытаемся увещевать добром, ласкою… — В нем вновь проглянул оскал. — Но в то же время наше терпение небезгранично… Я надеюсь, вы достаточно зрелы рассудком, чтобы взвесить все выгоды и неудобства, проистекающие одни из послушания, другие — из строптивости… В конце-то концов не думаете же вы, что попадете в некое рабство? Да что вы! Мы, смело можно сказать, самые свободные существа на земле, потому что избавлены от кучи предрассудков и неизбежных ограничений, свойственных простецам. Но в то же время и у нас существуют закон и порядок. Это никоим образом не рабство, Ольга Ивановна, смею вас уверить!
— Все равно, — сказала Ольга, упрямо вздернув подбородок. — Я категорически не согласна состоять в одной компании с ночными кровососами… а то и, подозреваю, кем похуже…
— Когда вы ближе познакомитесь с обществом, вы будете на многое смотреть иначе. Вы очень уж недавно получили дар и слишком долго пробыли простецом, вот и объяснение. Когда вы войдете в наш круг…
— Не имею намерений.
Нащокин
— Я понимаю… Ничего, это пройдет. Я, знаете ли, всякого насмотрелся за годы пребывания в нынешнем своем качестве и, смею вас заверить, крайне терпим к упрямству молодежи… Но, повторяю, терпение наше небезгранично. Даже если с вами ничего и не произойдет — что вовсе не факт, — вести жизнь изгоя будет крайне утомительно и тягостно. Вы ведь уже понесли некоторый урон, не правда ли?
Ольга недоумевающе уставилась на него. И вдруг сообразила.
— Так-так-так… — произнесла она недобро. — Значит, это вы у меня украли из сундука… кое-какие вещи?
— Ну, к чему столь неприглядные определения? — с безмятежным видом пожал плечами Нащокин. — Не украли, а позаимствовали на время. Можно сказать, взяли на хранение — исключительно до тех пор, когда вы полноправным членом войдете в нашу семью. Я повторяю, есть строгие правила поведения. Негоже в одиночку заниматься определенного рода деятельностью или использовать иные предметы — как у простецов считается противозаконным ввозить контрабандой определенные вещи, так и у нас следует подчиняться правилам. Не сомневайтесь, вам все вернут — как только вы после прохождения должных церемоний и принесения определенных клятв войдете на равных в наш тесный круг… Более того — вы обогатитесь новыми знаниями и возможностями, стократ превосходящими ваше скромное провинциальное наследство. — Он склонился к ней и доверительно накрыл ее руку своей ладонью. — У вас, Ольга Ивановна, признаюсь по чести, есть недюжинная сила и неплохие задатки, что меня крайне привлекает. А потому могу гарантировать, что вы займете в обществе не последнее место: существует, знаете ли, и у нас нечто похожее на строгую систему титулов и рангов, мы ведь, повторяю, во многом слепок с большого мира. Можете подняться до таких высот…
— Уж не придется ли мне на пути к этим высотам учиться кровь пить?
— Ну что вы так прицепились к этой крови? — пожал плечами Нащокин. — Это частность, и не более того, есть среди нас и такие… но почему они должны вас отвращать от вашего жизненного предназначения?
— Я не уверена, что быть с вами — мое жизненное предназначение, — сказала Ольга твердо.
— Ах, Ольга Ивановна, ну что мы с вами воду в ступе толчем… Давайте завершим нашу приятную и познавательную беседу, меня ждут дела, да и вы, как я понимаю, всецело поглощены приятными заботами, ради которых, мне доподлинно известно, сняли домик на Васильевском…
— Ясно, — сказала Ольга, — так это ваша тварюшка мне в окно заглядывала?
— Безобиднейшее создание, посланное навести кое-какие справки, и не более того… Не принимайте это близко к сердцу. Обдумайте на досуге все, что здесь услышали… Да, и вот что еще. — Его лицо стало невероятно серьезным и строгим. — Я бы вам категорически отсоветовал крутиться возле лиц вроде камергера Вязинского или графа Биллевича, а уж тем более мешаться в их дела. Очень уж опасно для нас, сирых, лезть в дела таких господ. Вам и без этого найдется чем заняться. — Он вежливо приподнял цилиндр. — Ну что ж, разрешите откланяться. Как только сделаете для себя разумные выводы, извольте без церемоний пожаловать в гости, — он усмехнулся. — Любым способом, днем либо ночью. Уж я-то не удивлюсь и не испугаюсь, увидев вас после полуночи у окна третьего этажа… Всего наилучшего!
Он повернулся и зашагал прочь энергичной молодой походкой, поигрывая тростью с модным серебряным набалдашником в виде крючка. Глядя ему вслед, Ольга снова попыталась послать нечто вроде вопроса, позволившего бы ей получше понять, что собою представляет этот субъект, каковы его силы и возможности.
Переводя на человеческий язык, словно стрела отскочила от прочной кольчуги. Нащокин, приостановившись, обернулся, с ласковой укоризной погрозил ей пальцем и вновь пошел своей дорогой. Некоторые из прохожих с ним раскланивались.
Ольга еще долго смотрела ему вслед, нахмурясь и по своей дурной привычке прикусив нижнюю губу. Подобные сюрпризы были совершенно некстати — поскольку грозили осложнить жизнь…
Или пока следует этим субъектом и его угрозами пренебречь? Вряд ли они начнут подступать с ножом к горлу уже сегодня-завтра, а главное для нее — дождаться послезавтрашнего дня и попытаться предпринять что-то в одиночку, коли уж нет другого выхода…
Часовые в парадной форме, с примкнутыми штыками, безусловно, получили приказ не допускать посторонних в определенные места, но Ольгу они не видели — по крайней мере те, что стояли у нее на пути. Не было никакого гусарского корнета, ехавшего на гнедом коне. Ничего не было, кроме прозрачного воздуха…