Колонист
Шрифт:
— Нет, — облизывая сухие губы, сознался рыжий.
— Да и для леса штука неудобная. Согласен, на равнинах, где дерева мало, полезно. Две палки — и натянуть три линии. Поверху, в середине и внизу. Наваливаться животные не станут: больно. Но где те равнины, а где мы. Кому надо платить вдвое в лесу? Бесполезно.
— Прости, Ричард, — сказал он после паузы. — Сколько тебе лет?
— Можешь звать Диком, не обижусь. Семнадцать скоро будет, а что?
— Читать, писать умеешь?
— Ну имя свое написать сумею. Вывеску прочитать тоже. Газеты в прежние времена от
— И ты деревенский?
— Почти.
— Это как?
— Вот и мне любопытно — к чему это?
— Не может молодой парень вроде тебя из села так рассуждать. Слишком большой кругозор для мужика.
Ну, последнего я опять не понял, хотя догадаться можно.
— Я — пэйви.[7]
— Извини?
Нет, похоже, не слышал, не придуривается. Все забавнее и забавнее.
— Мы — полукочевники, живущие в королевстве. Испокон веку промышляем мелкой перепродажей (купили где-то подешевле, продали в другом месте подороже), лужением и пайкой медной посуды, починкой обуви, чисткой дымоходов, ремонтом крыш, сезонными сельхозработами, торговлей лошадьми. Да мало ли чего требуется. Я могу что угодно делать. Никому не приходится ничто доделывать за меня.
— Джипсы?[8] Они же чернявые должны быть.
— Какие еще цыгане? Мы — пэйви и происходим от смеси шотландцев с ирландцами, говорим на гэльском со своими. А поскольку на одном месте сидим только часть времени, приходилось видеть всякое разное и с интересными людьми встречаться. Меня сложно всерьез удивить даже твоими россказнями. И не такое травили. Раньше приходилось ходить от Ливерпуля и до Лондона. Там полно иностранцев. Даже арабов с поляками видел, не говоря о немцах. Тоже под пиво иной раз загнут нечто про свои земли и оборотней.
Он что-то пробормотал совсем не по-английски.
— Ты это прекращай, Бэзил. Говори нормально.
— Ты назвал меня Бэзил — значит, веришь, что я другой человек из будущего?
— Не знаю, как насчет грядущего, а пэйви верят, что чужая душа может вселиться в младенца при определенных обстоятельствах. Ты у нас не дите, но вдруг старухи правду говорили? Может, и из другой страны. Мало ли что там на небесах решили. Может, ангел какой ошибся.
— А не черт? — с нервным смешком спросил он.
— Ну ты же при молитве присутствовал и даже крестился… — Правда, приходилось постоянно пихать его вбок, но то по незнанию языка, а не из-за зловредности. «Аминь» повторял за всеми честно. — Не сдох.
— И что теперь?
— Допустим, ты не врешь и нечто полезное можешь подсказать. Давай договоримся. Поскольку ты ни черта не соображаешь и говорить на нормальном франкском не способен, слушаешься меня как бога. Делаешь что говорю и вспоминаешь нечто, могущее позволить дать деньги.
Он молчал, кивая в подтверждение.
— Видишь ли, труд — хорошая штука. Он необходим для здоровья, так говорят все проповедники, и, бог свидетель, я никогда не боялся тяжелой работы! Но, как известно, хорошенького понемножку. Если есть возможность получить легкие деньги, отказываться
— А можно уточнить?
— Чего?
— Вот насчет кабальных слуг. Это что?
В очередной раз дивлюсь на неразумного. Как можно простейших вещей не знать?
— Наш всемилостивейший король, — в моем голосе невольно прорвалась язвительность, но этому без разницы, только глазами хлопает, не доходит ирония, — с некоторых пор запретил эмиграцию в колонии через Атлантику. Слишком много здесь собралось протестантов. Недолго и восстание при малейшем нажиме получить. Вторая Фронда ему на чих не сдалась. Однако для разгрузки Соединенных Королевств повелел лет тридцать назад высылать сюда преступников.
Ничего жутче невольничьего корабля не знаю. Многие сидели по несколько месяцев в тюряге и ослабели. Потом их битком набили в трюм — и с выдачей червивых сухарей с тухлой водой отправили через океан. Каждый день с утра дубаков выносили и в воду кидали. Сам не видел, но говорят, за такими кораблями всегда акулы идут. Выучили, где хорошая кормежка.
— Кто по мелочи вляпался, можно контракт у чиновника купить. Харчи и одежда за хозяином, а ты вкалываешь бесплатно. Он же должен вернуть затраты.
Пауза. Кивнул. Все же небезнадежен.
— Определенный срок отработаешь — и вольная птица. Да только чужака подобного вида мало кто к себе возьмет. Вот и приходится таким частенько до самой смерти батрачить. Правда, уже за деньги.
— Что он сделал? Глэн.
— Откуда мне знать? Не принято такое спрашивать, и все равно не узнать, соврал или нет. На корабле каждый невинно осужденный. Все жалуются на судью жестокого. Наверняка своровал что-то. Камзольчик богатый, да с шиком. Пообтерся в тюряге, но видно. Не мокрушник, или по крайне мере на том не ловили. Таких в королевские шахты отправляют или на галеры, а там долго не живут. Кабальные все больше по кражам.
Иной раз за такую мелочь в ссыльные отправляли, что тихий ужас. По закону три шиллинга вещь стоит — вора отправят в колонии. Так, поймали двух девок с платком за такую сумму. Нет бы поделить — обеим полностью цену приписали и через океан отправили. А девчонок жаль, не нищенки. Обычные горожанки, которым не повезло и искали, что бы такое стырить, чтобы сестер накормить. Впрочем, особе женского пола в колониях всяко жилось легче и проще. Особенно ежели не строили из себя высокородных и в Старом Свете проституцией не брезговали. Или умели себя подать правильно. На молоденьких иной раз женились солидные люди.
— Иногда на нищих и бродяг устраивают облавы. Всех подряд забирают на корабль.
Он опять кивнул. Видать, принял на мой счет. Нет, я-то как раз за преступление угодил. Не сказать, что ужасное — обычная драка с тяжкими последствиями. Он думал, крутой бандит. На мое счастье, не помер от ножевого ранения, хорошее здоровье оказалось. Может, впредь умнее станет и пэйви в другой раз стороной обойдет. А меня, как малолетнего, судья пожалел. Лучше бы, гад, в работный дом отправил. Оттуда сбежать можно. Отсюда куда сложнее до своих добраться.