Колыбель

Попов Михаил Михайлович

Несчастного по голове битого отвели–посадили у кострища и начали ждать, когда он будет способен к исполнению обычных своих обязанностей. Это были самые наивные, по большей части маршалы: Ожеро, Ланн, Массена, Бертье, Ней… Придворные некоторое время оставались на башне подле царя, не решаясь окончательно для себя определить, где им быть полезнее: там, внизу, или все же при первом лице.

Его величество был, если честно, занят обдумыванием одной мысли: как ему убраться из столицы до того, как его высокоумные прихлебатели убедятся, что бесчисленные

обещания царя не могут быть извлечены из черепной коробки Астерикса.

Почему он так скоро решил, что лучший способ — бегство?! Возможно ведь попробовать и другие способы укрощения нарастающего народного недовольства. Самый простой: убудец, любой и в любой момент, называет, что ему обещано, и царь царей милостиво подтверждает: правильно. Но это невозможно. По крайней мере, сами убудцы против такой корректировки процедуры. Его величество вспомнил, какую вызвала ярость попытка хитрости одного из крестьян, Бедлама с Большого рисового пятна, еще в самом начале существования «запредельного банка». Ловкача побили, и это в те ранние времена, когда ни о какой жестокости на Убуди никто и не слыхивал. Дело в том, очевидно, что убудцы не доверяют друг другу. Не верят, что сородич остановится, начав перечислять. Говорят, китаец, однажды подойдя к игровому автомату, уже не может остановиться, пока не спустит все, так, наверно, и убудец, открыв рот, уже никогда не перестанет присваивать себе чужое.

А откуда они могут знать, какие в «той» жизни есть заводы и латифундии? Его величество шлепнул себя свободной рукой. В том–то и дело! Предоставленный своей загребущей болтовне, убудец начнет называть то, о чем слышал как об имуществе соседа. Абстрактных бензоколонок и кораблей ему не жаль, он боится, что наложат повторное слово на уже высказанное ему.

Опять кто–то!

И опять наименее приятный собеседник.

Йорик вернулся. Да и что ему было делать подле беспамятного Астерикса? «Выплаты» ему и его шайке шли по другим каналам без провода, через бесполезно булькающую сейчас башку несчастного галла.

— Чего тебе?

Пришлось выслушать забавную, но некрасивую историю. Во времена председательской власти при нем окопалась группа нехороших людей, отлично осведомленных о том, что Йорик с единомышленниками изменяет Колхозии и гонит стратегический товар за рубеж.

— Так они вас шантажировали?

— Да, государь.

— И много отщипывали от вашей доли?

— Половину.

— Это называется должностная рента. Коррупция. И вы терпели?

— Не могли же мы пожаловаться Председателю. Лично у меня увели… очень много. Лучшее!

— Так ты хочешь справедливости?

— Именно, государь.

— А кто именно, кто вас прессовал? Есть такие внизу?

— Да, Ломонос хотя бы, он был в огромном доверии у Председателя. И Нурга с Рыжим.

— Кому же еще? — усмехнулся царь царей. Ему было приятно слышать, что построенная на большом доверии к людям, на борьбе с гнилью частной собственности система Председателя, оказывается,

сама прогнила насквозь.

Снизу раздались взволнованные, перемешанные голоса, всхлипы и даже чьи–то рыдания.

— Он ничего не понимает! — крикнул Черчилль. Этому проглоту было о чем тревожиться. Это табачная лавка, которую хотел под шумок увести глупый Бедлам.

— Как же с нами, государь? — заглядывал в глаза Йорик.

— Все верну, все будет по–честному. А может, давай я вам добавлю, а то уж, отжатое, пусть им остается, тоже ведь люди, и жить надо как–то. Я сильно набавлю.

— Нет, — отчаянно замотал черепом Йорик, — так нам не хочется. Мы уже привыкли, уже много думали о наших заводиках… Ты лучше коррупционерам чего–нибудь дай. А наше верни.

«Как же я верну, если ничего толком не помню!» — хотел заорать его величество, но сдержался, разумеется.

— Верну, верну.

— Когда?

— Утром.

— Как утром?

— На рассвете. На все есть порядок.

— А раздавал в темноте.

— Одно дело — раздавать, а другое — возвращать. Ты меня не путай, диссидент.

На время отбился. Солнце село. Луна выявилась и, как подсказку, выставила облитую своим соком лепнину отдаленной скалы. У, понимаю, понимаю, нависшая, выход из нарастающего бреда — там. Где еще спрятаться тому же Петронию?

— Афраний.

И сразу предстал.

— Позови–ка ко мне Янгуса.

Три главные морды — Бунша, Помпадур и Черчилль явились, размазывая самые настоящие слезы. На башне было полно светящихся веток, целые пуки, физиономии придворных отливали отчаяньем.

— Ничего–ничего не может вспомнить!

— Подождите.

— А если совсем не вспомнит?

В ответ на вполне разумный вопрос его величество оскорбительно расхохотался:

— А куда «оно» из его головы денется? Сами подумайте. Названное точно и честно не может вернуться в небытие никогда!

Смех в совокупности с пафосом подействовали на придворных.

— Идите и ждите. Он может начать вспоминать в любой момент.

Янгус, втащенный на башню начальником стражи и тайной службы, смотрел себе под ноги и всем видом выражал необычное для убудцев свободомыслие.

— Знаешь, о чем спрошу?

— Я не знаю, где Петроний. И всегда не знал, где он, когда его не было.

— А сколько раз его не было?

Янгус показал три грязных пальца.

Можно подумать, парень сваливает с острова когда захочет, без всякого кораблика.

— Я не верю, что ближайшему другу он ничего не рассказывал.

Собеседник посмотрел на его величество перекошенным взором. Он явно не притворялся и явно не понимал, чего от него хотят.

— Хорошо, спрошу тебя просто: когда ты последний раз видел Петрония?

Янгус быстро и толково описал последнюю встречу. Они сидели на берегу. Петроний был голый после купания в океане, его всего трясло, он ничего не говорил, только тихо выл.

— А чего он, как ты думаешь, полез в лодку?