Колыма

Смит Том Роб

Несмотря на ловкость и сноровку, он пока так и не обрел статуса настоящего вора. Остальные с презрением относились к его прошлому опыту мелкой уголовной шпаны. По их мнению, он был недостоин стать членом их банды. Он никого не убивал и не мотал срока в ГУЛАГе. Но Фраерша небрежно отмахнулась от подобных возражений. Он пришелся ей по душе, несмотря на свою замкнутость, холодность и неразговорчивость. Остальным ничего не оставалось, как неохотно смириться с тем, что отныне он — один из них.

С такой же неохотой и Малыш признал, что стал одним из них. На самом деле он принадлежал ей, и все об этом знали. В благодарность за покровительство Малыш платил Фраерше той любовью, какой злобный бойцовый пес любит своего

хозяина, все время держась рядом и рыча на всех, кто смел приблизиться к ней. Но при этом он вовсе не был наивным, понимая, что теперь, когда ее власть подверглась сомнению, их отношения ровным счетом ничего не значат. Фраерша была начисто лишена сентиментальности. Малыш не только пролил кровь другого вора, но и поставил под угрозу ее собственные планы.

Поскольку водить грузовик он не умел, ему с девчонкой пришлось возвращаться в город пешком, что заняло добрых восемь часов. А ведь их запросто могли остановить и арестовать. Девчонке он пригрозил, что, если она вздумает позвать на помощь или отпустит его руку, он перережет ей горло. Та повиновалась. Она не жаловалась на усталость и не просила сделать передышку. Даже на запруженных толпой улицах, где можно было с легкостью создать ему нешуточные проблемы, она крепко держала его за руку.

Фраерша заговорила:

— Факты не подлежат сомнению. Согласно нашим понятиям, наказанием за причинение зла другому вору является смерть.

Впрочем, имелась в виду смерть не в общепринятом смысле этого слова. Виновника не застрелят и не задушат. Смерть означала изгнание из банды. На хорошо видном месте — на лбу или тыльной стороне обеих ладоней — ему сделают татуировку разверстого влагалища или заднего прохода. Такая отметина служила для всех уголовников знаком того, что к ее обладателю можно смело применить любое физическое либо же сексуальное насилие, не опасаясь мести. Малыш любил Фраершу. Но он не мог принять такое наказание. Переступив с ноги на ногу, он незаметно сунул руку в карман. Там, в складках брюк, у него покоился нож. Он осторожно накрыл его ладонью, держа палец на кнопочном пружинном механизме, одновременно прикидывая пути отхода.

Фраерша повернулась лицом к своей банде. Она приняла решение.

***

Фраерша, строгая и сосредоточенная, внимательно всматривалась в лица своих людей, всем своим видом давая понять, что сейчас они услышат приговор, которого ждут. Она долгие годы завоевывала их лояльность, щедро вознаграждая покорность и безжалостно карая неповиновение. Но, несмотря на это, сейчас все повисло на волоске из-за какого-то, в сущности, пустяка. Для бунта нужна причина, которая объединила бы всех. Популярный и недалекий, Лихой стал идеальным воплощением вора для своих товарищей. Его устремления и желания были им близки и понятны, поскольку все разделяли их, и разбирательство означало, что в его лице начался суд над ними всеми. Каким бы пустяковым ни выглядел спор, проблемы, которые эта сходка породила, никак нельзя было назвать ничтожными. Для них существовал один-единственный приемлемый приговор: она должна обречь Малыша на смерть.

Слушая, как они цитируют воровской закон, словно Священное Писание, Фраерша про себя поражалась тому, насколько короткой оказалась у них память. Ее власть в равной мере основывалась и на нарушении традиционных воровских понятий, и на их строгом соблюдении. Самым ярким противоречием было то, что банду возглавляла женщина: беспрецедентный случай в истории воровского мира. В отличие от авторитетов, державших масть[16], — то есть лидеров воровского сообщества, — Фраершу не вдохновляло желание существовать независимо от государства. Она жаждала отомстить и ему, и тем, кто служил этому государству. И она объяснила это своим людям в тех выражениях, которые они могли понять, заявив, что государство — всего лишь другая, пусть

и более крупная организация, с которой она ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Тем не менее в глубине души она прекрасно сознавала, что уголовники по природе своей очень консервативны. Они предпочли бы иметь вожака-мужчину. Они предпочли бы думать только о деньгах, сексе и выпивке. Ее планы отмщения они всего лишь терпели, как терпели и ее пол, — и то лишь потому, что она была умнее их. Она содержала их и защищала, и они во всем зависели от нее. Без нее центр притяжения исчезнет, а банда распадется на несколько слабых и враждующих между собой группировок.

Их странный альянс сложился в Минлаге, северном лагере, расположенном к юго-востоку от Архангельска. Поначалу политическая заключенная, осужденная по 58 статье, носившая в то время имя Анисья, не проявляла интереса к уголовникам. Они существовали в разных социальных сферах, подобно воде и маслу. Для нее весь мир сосредоточился в новорожденном сыне Алексее. Он стал для нее тем, ради чего стоило жить, ребенком, которого следовало любить и защищать. Три месяца она растила и кормила его, полюбив с такой силой и страстью, какие ей самой казались невозможными, а потом ребенка у нее отняли. Однажды среди ночи она проснулась и обнаружила, что он исчез. Медсестра взялась было уверять ее, что он умер во сне. Анисья вцепилась в нее и стала трясти, требуя вернуть ей сына, пока охранник не избил ее до полусмерти. Медсестра же злорадно заявила ей, что женщина, осужденная по 58 статье, не заслуживает того, чтобы воспитывать ребенка.

— Ты никогда не станешь матерью.

Отныне государство заменило Алексею и отца, и мать.

Анисья заболела от тоски. Днями напролет она лежала в постели, отвернувшись к стене, отказывалась принимать пищу, и в горячечном бреду ей чудилось, что она все еще беременна. Она чувствовала, как ребенок толкается ножками у нее в животе, и кричала, и звала на помощь. Медсестры и фельдшеры с нетерпением ожидали, когда же она наконец умрет. Мир ополчился на ее, дав ей причины и возможности для этого. Однако же что-то глубоко внутри нее противилось такому решению. Она стала внимательно рассматривать это нежелание умирать, подобно эксперту-криминалисту, изучающему улики, или археологу, сдувающему пыль веков с древних артефактов. В результате мучительных поисков она поняла, что на свете ее держат не воспоминания о сыне или муже, а Лев, звуки его голоса, прикосновение его руки, его обман и предательство, и, подобно магическому эликсиру, она выпила память о нем одним долгим глотком. Ненависть заставила ее отступить от края и вернуться в мир живых. Ненависть дала ей силы жить дальше.

Вздумай она рассказать кому-нибудь о том, что мечтает отомстить офицеру МГБ, находящемуся за сотни миль от нее, ее подняли бы на смех и сочли помешанной. Но собственная беспомощность стала для нее источником не депрессии, а вдохновения — она решила начать с нуля. Свою месть она построит из ничего. Пока остальные пациенты спали, оглушенные дозами кодеина, она выплевывала таблетки и собирала их. Она оставалась в лазарете, притворяясь больной, тогда как на самом деле набиралась сил и копила дозы лекарства, пилюли, которые прятала на себе в складках больничной робы. Как только у нее образовалось достаточное количество таблеток, она, к несказанному удивлению медсестер, ушла из лазарета и вернулась в лагерь, не имея ничего, кроме ума, решимости и запаса пилюль.

До своего ареста Анисья всегда кому-то принадлежала: одному мужчине как дочь и затем другому как жена. И вот теперь она решила измениться. Все свои слабости она приписывала характеру Анисьи. А каждую свою сильную сторону она тщательно оберегала, создавая из них новую личность — женщину, которой ей только предстояло стать. Прислушиваясь к разговорам воров и запоминая их жаргон, она выбрала себе новое имя. Ее будут называть Фраершей, чужаком. Воры произносили это слово с нескрываемым презрением. Что ж, она проглотит оскорбление, и слабость станет силой.