Колыма
Шрифт:
— Секретный доклад…
Он помолчал, а потом заговорил вновь, на это раз громче:
— Секретный доклад на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза. Закрытое заседание. 25 февраля 1956 года. Докладчик — Никита Сергеевич Хрущев, Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.
Лазарь спустился по ступенькам и направился к громкоговорителю. Охранники, занимавшиеся своими делами, замерли в недоумении. Спустя мгновение они стали тревожно перешептываться — намерения их начальника явно стали для них неприятным сюрпризом. Несколько человек быстро зашагали в сторону административного барака. А начальник тем временем громко продолжал читать текст доклада. Чем дольше он читал, тем взволнованнее становились
— «…того, что имело место при жизни Сталина, который допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но что казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам…»
Охранники, толпясь и толкаясь, взбежали по ступенькам и стали барабанить в дверь, окликая своего начальника и желая убедиться, что он не действует по принуждению. Один даже выкрикнул в простоте душевной:
— Он не взял вас в заложники?
Дверь оставалась запертой. Впрочем, Лазарю почему-то не верилось, что начальник лагеря читает текст не по собственной воле. Голос его обрел звучность и уверенность, он явно вжился в роль и вошел во вкус.
— «Сталин ввел понятие “враг народа”. Этот термин давал возможность всякого, кто в чем-то не согласен со Сталиным, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности…»
Запрокинув голову и приоткрыв от изумления рот, Лазарь уставился на динамик с таким видом, словно стал свидетелем божественного чуда.
Заключенные, все до единого, вскочили из-за столов, оставив завтрак или прихватив с собой миски, и столпились вокруг ближайшего громкоговорителя. Их лица были обращены к динамику. Люди, забыв обо всем, вслушивались в жестяной голос начальника лагеря. Звучала критика в адрес государства. В адрес Сталина. Еще никогда в жизни Лазарь не слышал ничего подобного, во всяком случае в такой форме — это был не настороженный шепот, которым обменивались муж с женой в постели или двое заключенных на соседних нарах. Это были слова их руководителя, слова, громко прозвучавшие на съезде партии и растиражированные по всей стране.
— «Как можно получить от человека признание в преступлениях, которых он никогда не совершал? Только одним способом — применением физических методов воздействия, путем истязаний, лишения сознания, лишения рассудка, лишения человеческого достоинства…»
Человек, стоявший рядом с Лазарем, обнял его за плечи. Другие заключенные последовали его примеру, и вскоре все они застыли, обнявшись и став одним целым.
Лазарь старался не обращать внимания на охранников, сосредоточившись на речи Хрущева, но вскоре их суета вынудила его отвлечься. Караульные решали дилемму, что следует предпринять: помешать начальнику лагеря дочитать речь или не дать узникам дослушать ее до конца. Сойдясь на том, что с одним человеком справиться легче, чем с тысячей, они вновь принялись барабанить в дверь, требуя от Синявского, чтобы он немедленно замолчал. Но дверь, рассчитанная на арктические морозы, была сколочена из толстых досок, а маленькие окошки были снабжены ставнями, так что проникнуть внутрь было не так-то просто. Один из охранников принялся в отчаянии палить из автомата, но пули лишь застревали в дереве. Дверь не отворилась, но желаемого эффекта он добился — чтение прекратилось.
Лазарь воспринял воцарившуюся тишину как личную потерю. И не он один. Разозленные тем, что речь прервалась, заключенные, стоявшие по обеим сторонам от него, затопали ногами, и вскоре к ним присоединились все остальные. Две тысячи ног гулко застучали по мерзлой земле, и над лагерем разнесся слитный крик:
— Еще! Еще! Еще!
Пример оказался заразительным. Не прошло и нескольких секунд, как Лазарь понял, что притопывает в такт.
***
Лев с начальником лагеря напряженно вслушивались в шум
— Еще! Еще! Еще!
Синявский улыбнулся и театральным жестом прижал руку к груди, явно восприняв их реакцию как благодарность за произошедшие в нем перемены.
Атмосфера в лагере накалилась и стала взрывоопасной, на что и рассчитывал Лев. Он кивнул на страницы доклада, которые поспешно редактировал, сокращая речь, оставляя лишь самые шокирующие признания. Взяв в руки очередную страницу, он протянул ее начальнику лагеря. Но Синявский покачал головой:
— Нет.
Лев растерялся.
— Зачем останавливаться сейчас?
— Потому что я хочу произнести собственную речь. Я… меня посетило вдохновение.
Синявский поднес к губам микрофон, обращаясь к контингенту лагеря № 57:
— Говорит Жорес Синявский. Вы знаете меня как начальника этого лагеря, в котором я проработал много лет. Те, кто прибыл недавно, сочтут меня хорошим человеком, справедливым, честным и щедрым.
Лев позволил себе усомниться в этом. Однако он постарался сделать вид, будто верит этим утверждениям. А начальник лагеря, похоже, отнесся к собственным словам с полной серьезностью.
— Те же, кто пробыл здесь дольше, относятся ко мне отнюдь не столь благосклонно. Вы только что слышали, как Хрущев признал ошибки, совершенные государством, признал акты жестокости, совершенные Сталиным. Я хочу последовать примеру нашего лидера и признать свои собственные ошибки.
Услышав это выражение — «последовать примеру», — Лев спросил себя, а что же движет начальником лагеря: чувство вины или привычка к безоговорочному повиновению? Что это было — искупление или подражание? Если государство вдруг решит прибегнуть к террору, то не вернется ли и Синявский к жестокости с той же внезапностью, с какой сейчас проповедует терпимость?
— Я совершал поступки, которыми не могу гордиться. Пришло время попросить у вас прощения.
Лев сообразил, что раскаяние начальника лагеря может оказаться более действенным, чем признание Хрущева. Заключенные знали этого человека. Они знали тех узников, которых он погубил. Выкрики и топот прекратились. Они ждали продолжения.
***
Лазарь заметил, что даже охранники больше не пытаются взломать дверь и ждут следующих слов начальника лагеря. После короткой паузы над притихшим лагерем вновь разнесся жестяной голос Синявского:
— Местом моего первого назначения стал Архангельск. Мне поручили командовать заключенными, работавшими на лесоповале. Они рубили деревья, готовя лес к транспортировке. Работа была для меня в новинку. Я нервничал. Мне было приказано собирать определенное количество кубометров леса каждый месяц, и больше ничто не имело значения. У меня была своя норма, как и у каждого из вас. Спустя неделю я обнаружил, что один из заключенных обманывает меня, чтобы выполнить свою норму. Если бы я не поймал его на обмане, в конце месяца обнаружилась бы недостача и меня обвинили бы в саботаже. Словом, вы понимаете… речь шла о выживании, не больше и не меньше. У меня не было выбора. Я сделал его примером. Его раздели догола и привязали к дереву. Стояло лето. Уже на закате тело его почернело от комаров и гнуса. К утру он потерял сознание. На третий день умер. Я приказал, чтобы его тело осталось в лесу в качестве предупреждения и напоминания. Двадцать лет я не вспоминал об этом человеке. Но с недавних пор я думаю о нем каждый день. Я не помню, как его звали. Может, я никогда и не знал его имени. Помню только, что в то время он был моим ровесником. Тогда мне исполнился двадцать один год.