Колыма
Шрифт:
На пленке осталось всего три кадра. Вдали кружил реактивный истребитель. Вот он направился к ней. Она подняла фотоаппарат, глядя на стремительно вырастающий в видоискателе самолет. МиГ качнул крыльями и вошел в пике, заходя на цель. Уцелевшая черепица на крыше задрожала. Она выжидала, пока истребитель не оказался почти прямо над головой. И только когда черепица взорвалась у нее под ногами, а осколки взмыли в воздух и ударили ей в лицо, она поняла, что сделала свой самый лучший снимок.
Две недели спустя Советский Союз
19 ноября
В первый день на новой работе руки у Льва были по локоть перепачканы мукой, а лицо раскраснелось от жара печей. Вынимая поддон со свежеиспеченным хлебом, он вдруг услышал, как его окликает Филипп:
— Лев, к вам пришли.
В помещение хлебопекарни вошел одетый с иголочки Фрол Панин и со снисходительным добродушием огляделся по сторонам. Лев заметил:
— Мы готовы выполнить любой ваш заказ: ржаной хлеб с семенами кориандра или с медом вместо сахара. Кроме того, можем предложить вам кошерный хлеб или булочки без масла…
Он взял еще теплый батон, разломил его и протянул половину Панину. Тот, не чинясь, принял угощение, откусил ломоть и принялся жевать. Человек, предавший его и сотрудничавший со своими врагами, не выказывал ни малейшего смущения и явно не терзался чувством вины.
— Очень вкусно.
Панин отложил недоеденный хлеб, изящно стряхнул крошки с кончиков пальцев и, прежде чем перейти к сути дела, убедился, что Филипп не может их услышать.
— Лев, возврата к сталинизму не будет, как не будет и массовых арестов. Лагеря расформировываются и закрываются. Камеры для допросов уничтожаются. Перемены происходят повсеместно. Обратного пути нет. Но они должны продолжаться втайне, без признания совершенных ошибок и преступлений. Мы идем вперед… не оглядываясь назад.
Несмотря ни на что, Лев не мог не восхищаться Паниным. Тот запросто мог сделать так, чтобы Лев навсегда остался в Будапеште. Но Панин, принимая решение, всегда исходил из сугубо практических соображений. Он никогда не руководствовался сиюминутными эмоциями: местью или личной неприязнью. После того как восстание было подавлено, а Фраерша погибла, Лев стал для него бесполезен и неопасен, и потому его оставили в живых.
— Панин, что вам от меня нужно? Вы победили.
— Я сказал бы, что в выигрыше оказались мы все.
— Нет, я лично проиграл много лет назад, и сейчас лишь стараюсь не разориться окончательно.
— Лев, что бы вы ни думали обо мне, все мои решения всегда были направлены…
— Во славу и во имя?
Панин кивнул и добавил:
— Я хочу, чтобы вы работали на меня. Нам нужны такие люди, как вы.
— Такие люди, как я.
Лев ненадолго умолк, а потом все-таки поинтересовался:
— Вы намерены возродить Отдел по расследованию убийств?
— Нет, к этому мы еще не готовы.
— Когда будете, вы знаете, где меня найти.
Панин улыбнулся.
— Очень хорошо. Надеюсь, что в один прекрасный день я смогу вновь оказаться вам полезным.
В его устах это прозвучало извинением, весьма относительным,
— Есть одна вещь, которую вы можете сделать для меня прямо сейчас.
Тот же день
На торжественном вечере в Московской консерватории Лев поинтересовался, где можно найти Петра Орлова, одного из самых выдающихся молодых скрипачей страны. Его направили в репетиционную комнату. Орлов, которому не исполнилось еще и тридцати, открыл двойные звуконепроницаемые двери и коротко бросил:
— Да?
— Меня зовут Лев Демидов. Фрол Панин сказал, что вы можете мне помочь.
Услышав имя Панина, композитор тут же преисполнился дружелюбия.
Комната для репетиций была небольшой. Здесь стояли пюпитр и пианино. Орлов держал в руке скрипку. Смычок лежал на пюпитре, рядом с кусочком канифоли.
— Что я могу для вас сделать?
Лев раскрыл папку и достал оттуда листок бумаги, один-единственный, с обугленной дырой в центре. Она появилась семь лет назад, когда он сам прожег ее свечой в церкви Лазаря. Но, как только бумага начала чернеть и обугливаться, Лев вдруг передумал, сам не зная почему. Он опустил листок на каменный пол и затоптал огонь. Обгорелые листы бумаги — все, что осталось от записей арестованного неизвестного композитора, — хранились в коробке с доказательствами контрреволюционной деятельности Лазаря.
Орлов подошел к пюпитру, внимательно вглядываясь в немногочисленные ряды уцелевших нот. Лев пояснил:
— Я не умею читать по нотам, поэтому не знаю, достаточно ли этого, чтобы составить цельное представление обо всем произведении. Я хочу, чтобы вы сыграли это, сыграли все, что сможете понять.
Орлов прижал скрипку подбородком, взял в руку смычок и заиграл. Лев не разбирался в музыке, но почему-то ожидал, что мелодия должна быть медленной и грустной. Но, к его удивлению, она оказалась веселой и быстрой и очень ему понравилась.
Ему понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: Орлов не мог играть так долго по тем немногим нотам, что виднелись на листке. Сбитый с толку, он попросил скрипача остановиться. В конце концов тот так и сделал.
— Это очень популярная композиция, одна из самых успешных.
— По-моему, вы ошибаетесь. Эта музыка считалась потерянной. Композитор умер до того, как ее исполнили в первый раз.
Теперь пришла очередь растеряться Орлову.
— Ее исполняли только на прошлой неделе. И композитор жив до сих пор.
***
В просторном холле престижного жилого комплекса Лев постучал в дверь. После долгой паузы ему открыл мужчина средних лет, одетый в строгую черную униформу.
— Что вам угодно?
— Я хочу видеть Роберта Мешика.
— Вам назначено?
— Нет.
— Он не принимает никого без предварительной договоренности.
Лев протянул мужчине обгоревший листок бумаги.
— Меня примет.
Мужчина нехотя согласился.