Колыма
Шрифт:
Раиса спросила:
— Что ты помнишь о своем детском доме?
— Там во дворе росло дерево. Мы играли под ним. Детский дом находился неподалеку от Ленинграда, но не в городе, а в деревне. Это — то самое место, с деревом во дворе? Это туда вы отдали своего сына?
Раиса ответила:
— Да. — Она подошла к Малышу. — Что тебе рассказывали в детском доме о твоих родителях?
— Что они умерли. Вы всегда были для меня мертвой.
Зоя решительно заключила:
— Здесь не о чем больше говорить.
Она взяла Малыша за руку,
— Лев, я отдала своего ребенка. Это самый большой грех из всех, какие я совершила в своей жизни. Я никогда не рассказывала об этом тебе. И никому другому не рассказывала. Мне не хотелось говорить об этом, хотя я вспоминаю о том, что случилось, почти каждый день.
Лев помолчал, затем спросил:
— А Малыш?..
Раиса заговорила еле слышным шепотом.
— Фраерша сказала правду. Там действительно случилась эпидемия тифа. Многие дети умерли. Но, когда я вернулась в детский дом, мой сын был еще жив. Однако он умирал и уже не узнавал меня. Он не знал, кто я такая, но я все равно оставалась рядом с ним до тех пор, пока он не умер. Я говорила тебе правду. Я своими руками похоронила его, Лев. Малыш — не мой сын.
Раиса обхватила себя руками, словно ей стало зябко, и погрузилась в воспоминания. Перебирая череду минувших событий, она принялась рассуждать вслух:
— Должно быть, Фраерша приезжала в детский дом в поисках моего сына в 1953 или 1954 году, сразу после своего освобождения. Сохранившиеся записи наверняка пребывали в беспорядке, так что она никак не могла узнать, что на самом деле сталось с моим сыном. Она и не подозревала, что я была рядом с ним, когда он умирал. Она нашла другого ребенка, почти ровесника: не исключено, что она уже тогда собиралась использовать его против меня. Хотя она могла действительно полюбить Малыша. А может, не стала прибегать к этому трюку, опасаясь, что я ей не поверю.
— Значит, это может быть не более чем отчаянная попытка причинить боль нам?
— И ему.
Лев ненадолго задумался.
— Тогда почему не сказать Малышу правду? Ведь Фраерша и с ним играет в кошки-мышки.
— И как ты себе это представляешь? А вдруг он примет мои слова близко к сердцу? Вдруг он решит, что я отказываюсь от него во второй раз и лишь выдумываю несуществующие причины, по которым он не может быть моим сыном? Лев, если он хочет, чтобы я полюбила его, если он ищет мать…
***
Со свойственным ей черным юмором Фраерша велела подать им одну, зато огромную тарелку с горячим гуляшом. Им ничего не оставалось, кроме как усесться вокруг нее, подобрав ноги, и есть вместе. Поначалу Зоя отказалась присоединиться к остальным и села в сторонке. Однако гуляш быстро остывал, а поскольку
— Зоя говорила, что вы учительница.
Раиса кивнула.
— Я не умею ни читать, ни писать. Но хочу научиться.
— Я могу помочь тебе, если хочешь.
Зоя энергично затрясла головой, полностью игнорируя Раису и обращаясь к Малышу:
— Я сама научу тебя. Она нам не нужна.
Тарелка с гуляшом почти опустела. Скоро они доедят все и разойдутся по своим углам. Пользуясь моментом, Лев сказал Зое:
— Елена хочет, чтобы ты вернулась домой.
Зоя перестала есть, но не произнесла ни слова. Лев продолжал:
— Я не хочу расстраивать тебя. Елена тебя любит. Она хочет, чтобы ты вернулась домой.
Лев не стал углубляться в подробности, слегка приукрасив правду.
Зоя встала, уронила вилку и отошла в сторону. Она долго стояла так, глядя в стену, а потом легла на постель в углу, повернувшись спиной к остальным. Малыш последовал за ней и сел рядом, положив ей руку на плечо.
***
Лев проснулся от холода. Было раннее утро. Они с Раисой спали, прижавшись друг к другу, у одной стены, а Малыш с Зоей — у другой. Вчера Фраерша не приходила к ним, и еду им принес венгр-повстанец. Лев заметил кое-какие перемены: в квартире воцарилась непривычная, почти торжественная тишина. Пьяных криков и радостных воплей больше не было слышно.
Встав, он подошел к маленькому окну и протер запотевшее стекло. На улице шел снег. То, что должно было подчеркнуть умиротворение, наконец-то опустившееся на город, оттеняя его чистоту и непорочность, лишь усилило беспокойство, снедавшее Льва. Он нигде не видел детей, играющих в снежки. В освобожденном городе шел первый снег, но он не вызывал восторга и ликования. На улицах не было ни души.
4 ноября
Где-то высоко в небе над домом родился высокий вой, перешедший в громоподобный рев. Над ними промчался реактивный самолет. Лев резко сел на постели. В комнате было темно. Рядом моментально проснулась Раиса и спросила:
— Что это?
Прежде чем Лев успел ответить, тишину нарушила серия взрывов, потрясших город. В следующий миг Лев, Раиса, Малыш и Зоя были на ногах, напряженно вглядываясь в черноту за окном. Не обращаясь ни к кому конкретно, Лев проронил:
— Они вернулись.
В соседних комнатах началась паника, на крыше раздались шаги — застигнутые врасплох повстанцы занимали позиции. На углу улицы Лев увидел танк. Башня его поворачивалась из стороны в сторону, и ствол орудия, казалось, обнюхивал воздух, прежде чем уставиться прямо на снайперов, засевших на крыше.