Колыма
Шрифт:
Над головой ярким светом вспыхнула лампочка без абажура, и Лев заморгал и выпрямился. Когда перед глазами исчезли разноцветные круги, он заметил, что у дверей стоит булочник — худой, как щепка, мужчина. В горле у Льва пересохло. Он хрипло откашлялся, поднялся на ноги, отряхнулся и обвел взглядом опустевшие помещения, которые еще совсем недавно занимал его Отдел по расследованию убийств. Секретные папки с материалами, свидетельства преступлений, которые раскрыли они с Тимуром, исчезли. Их вывезли, чтобы сжечь, развеять по ветру плоды его трудов — грязной работы, которой он занимался последние три года. Булочник, имени которого Лев не знал, застыл в неловкой позе, и на лице его было написано замешательство сострадательного добряка, случайно ставшего свидетелем
— Три года мы сталкивались на лестнице, а я даже ни разу не поинтересовался, как вас зовут. Я не хотел…
— Пугать меня?
— Но я вас напугал?
— Честно говоря, да.
— Меня зовут Лев.
Лев протянул ему руку, и булочник пожал ее.
— Меня зовут Филипп. Прошло три года, а я ни разу не угостил вас хлебом.
В последний раз выходя из комнаты, которую когда-то занимал его Отдел по расследованию убийств, Лев остановился на пороге и оглянулся, прежде чем захлопнуть дверь навсегда. Испытывая непривычную легкость во всем теле и головокружение, он спустился вслед за Филиппом на нижний этаж, где ему вручили буханку хлеба — еще теплую, с золотистой корочкой. Он отломил краюху и впился в нее зубами. Филипп внимательно наблюдал за его реакцией. Сообразив, чего от него ожидают, Лев проглотил кусок и заявил с набитым ртом:
— Это — самый вкусный хлеб, который мне когда-либо доводилось пробовать.
Он не кривил душой. Филипп улыбнулся и спросил:
— Чем вы там занимались наверху? К чему такая секретность?
Но, прежде чем Лев успел ответить, булочник спохватился и пошел на попятный:
— Не обращайте на меня внимания. Я лезу не в свое дело.
Не переставая жевать, Лев почел за благо ответить:
— Я руководил специальным подразделением милиции, убойным отделом.
Филипп растерянно умолк. Он явно не понимал, о чем идет речь. Лев добавил:
— Мы расследовали убийства.
— И много у вас было работы?
Лев коротко кивнул.
— Больше, чем вы думаете.
Приняв в качестве подарка еще одну буханку, чтобы отнести ее домой, а также остатки недоеденной, Лев повернулся, чтобы уйти. Филипп окликнул его, явно не желая, чтобы их разговор закончился на столь пессимистичной ноте:
— Летом здесь бывает жарковато. Наверное, вы рады возможности переехать в другое место?
Лев опустил глаза, рассматривая узор, который оставили следы ног на запорошенном мукой полу.
— Отдел не переезжает. Он закрывается.
— А как же вы?
Лев поднял голову.
— А я перехожу на службу в КГБ.
Тот же день
Институт имени Сербского занимал скромное по размерам здание, окна верхних этажей которого украшали полукруглые балкончики с железными балюстрадами. Внешне оно походило на симпатичный жилой дом, а не на больницу. Раиса остановилась, как делала всегда, метрах в пятидесяти от входа, спрашивая себя, правильно ли она поступает. Она перевела взгляд на Елену, которая стояла рядом и держала ее за руку. Кожа девочки была какой-то неестественно бледной, словно увядшей. Она сильно исхудала и болела с такой незавидной регулярностью, что недомогание стало ее обычным состоянием. Заметив, что шарф у Елены развязался, Раиса присела перед ней на корточки, поправляя его.
— Мы можем вернуться домой. Мы можем вернуться домой в любое время.
Елена молчала. Лицо девочки ничего не выражало, словно перед Раисой стояла ее точная копия с истончившейся кожей и глазами цвета зеленого бутылочного стекла, начисто лишенная внутренней жизненной силы. Или все было наоборот? И сама Раиса была бездушной копией, суетливой и заботливой, имитирующей то, что делала бы на ее месте настоящая мать?
Раиса поцеловала Елену в щеку и, не получив ответа, почувствовала, как у нее защемило сердце. Она не знала, как бороться с полным и абсолютным безразличием, которое овладело Еленой с того момента, как она, глядя на девочку полными слез глазами, прошептала ей на ушко, ожидая
— Зоя умерла.
Но Елена никак не отреагировала на ее слова. Вот и теперь, шесть месяцев спустя, она осталась совершенно безучастной, ничем не выдавая своих чувств, во всяком случае внешне.
Раиса выпрямилась, посмотрела налево, потом направо и перешла через дорогу, направляясь к главному входу. Визит в Институт имени Сербского был, конечно, крайней мерой, но она и сама уже дошла до ручки. Любовь не могла спасти их. Одной любви было недостаточно.
Внутри по каменным полам мимо голых стен бесшумно скользили медсестры в накрахмаленных халатах, толкая перед собой стальные тележки-каталки с кожаными ремнями. Двери запирались на засовы. На окнах стояли решетки. Не было сомнений в том, что репутация института как ведущего психиатрического центра сложилась в атмосфере обретенной им мрачной и дурной славы, а не всеобщего восхищения. Он превратился в лечебный центр для диссидентов, куда насильно помещали политических оппонентов властей, погружая их в инсулиновую кому, а в последнее время — и испытывая на них пирогенную и шоковую терапию. Это было самое неподходящее место, куда можно было обратиться за помощью для семилетней девочки.
В разговорах Лев неоднократно подчеркивал, что категорически возражает против психиатрического лечения. Многие из тех, кого он арестовал за политические преступления, угодили в психушки — больницы наподобие этой. Хотя Лев соглашался с тем, что даже в жестокой системе просто обязаны существовать и хорошие, достойные врачи, он не верил, что вероятная польза оправдывала риск, связанный с поисками таких мужчин и женщин. Объявить себя больным было равнозначно признанию собственной неполноценности, что автоматически делало вас изгоем и отщепенцем, а такого не мог пожелать своему ребенку ни один родитель или опекун. Тем не менее Раисе казалось, что его отношение объясняется не столько опасениями и осторожностью, сколько ослиным упрямством — безрассудным стремлением в одиночку спасти свою семью, пусть она и разваливается у него на глазах. Раиса не была врачом, но даже она понимала, что болезнь Елены опаснее любого физического недомогания. Девочка умирала, и надеться на то, что проблема разрешится сама собой, было глупо и безответственно.
Женщина в регистратуре подняла голову и кивнула. Она уже знала их по предыдущим визитам.
— Мы пришли к доктору Ставскому.
Без ведома Льва она переговорила с друзьями и коллегами, добившись того, что за нее замолвили словечко доктору Ставскому. Ставский занимался и диссидентами, но полагал, что применение психиатрии не должно ограничиваться политикой, и неодобрительно относительно к эксцессам карательной медицины. Им двигало желание исцелять, и он согласился осмотреть Елену неофициально. Раиса доверилась ему настолько, насколько потерпевший кораблекрушение в открытом море верит куску корабельной обшивки, за которую держится, чтобы не утонуть. Проще говоря, у нее не было особого выбора.
Они поднялись наверх, и доктор Ставский пригласил их к себе в кабинет, а сам присел на корточки перед девочкой.
— Елена? Как твои дела?
Елена ничего не ответила.
— Ты помнишь, как меня зовут?
Елена молчала. Ставский выпрямился и шепотом заговорил с Раисой:
— Как прошла неделя?
— Никаких изменений. Она не сказала ни слова.
Ставский подвел Елену к весам.
— Пожалуйста, сними туфельки.
Елена не отреагировала на его просьбу. Раиса опустилась на колени и сама сняла с девочки обувь. Ставский посмотрел на табло, отмечая ее вес, после чего принялся задумчиво постукивать карандашом по блокноту, глядя на цифры, полученные за последние несколько недель. Раиса подошла к Елене, чтобы помочь девочке сойти с платформы весов, но Ставский остановил ее. Они ждали. Елена стояла на весах, тупо глядя в стену. Прошло две минуты, пять, десять. Елена не шелохнулась. Наконец Ставский знаком предложил Раисе помочь Елене сойти с весов.