Комбат
Шрифт:
– Милиция, откройте.
– Какая к черту милиция?
– Открывайте, открывайте, милиция. Нам пару вопросов задать надо.
– Что ж. Задавайте.
– Откроет? – послышался шепот за дверью.
– Черт его знает, после того, что натворил… – ответил другой настороженный голос.
Борис Рублев повернул ключ, даже не глядя в глазок, по голосам понимая, это действительно милиция. На пороге его квартиры стояло два омоновца в камуфляже, с короткими автоматами и милиционер в бронежилете.
– Ваши документы! –
– Заходите, – сказал отставной майор.
– Документы!
– Вы что, не знаете, к кому в дом пришли?
– Это вы тут устроили драку?
– – Нет, не я. Это они устроили драку.
– А вы?
– ..я проходил мимо. Вот, малек и зацепило, – Рублев провел пальцами по щеке.
– Вы – майор?
– Майор, лейтенант, – сказал Рублев, глядя на молоденького милиционера.
– Десантник? – с уважением спросил один из пришедших омоновцев.
– Десантник, браток, десантник.
– Комбат?
– Был комбатом, сейчас вышел на пенсию, – ответил Борис Рублев на реплику второго.
– Ну, ты их и отделал, майор! – с восхищением сказал лейтенант.
– Да нет, они сами виноваты. Я попросил уступить дорогу.
– А они? – поинтересовался лейтенант.
– А они не захотели, – улыбнулся отставной майор и тут же резко обернулся, глянул на дверь кухни, откуда слышался свист чайника. – Чайку свежего, мужики, не хотите? Как раз закипел.
– Это ваша квартира?
– Да, моя.
– Ясно, ясно… – лейтенант отдал Борису Рублеву его документы и с уважением посмотрел на бывшего комбата. – Двоих, комбат, пришлось завезти в больницу, а двое сами добрались.
– Домой добрались?
– Нет, в больницу.
– Да, немного перестарался.
– Впервые такое вижу, Борис Рублев криво улыбнулся. Омоновцы посмотрели на широкоплечего мужчину с уважением.
– Чем ты сейчас занимаешься? – спросил старший лейтенант.
Комбат пожал широкими плечами, и татуировка на левом плече вздрогнула. Казалось, парашютик, мастерски выколотый, раскрылся еще шире.
– Пока безработный, ищу чем заняться.
– Так идите к нам, товарищ майор! – сказал тот омоновец, который был помоложе.
– К вам в ОМОН? Это что, ходить и ловить всяких пьяниц, участвовать в разборках? Нет, такое не по мне. Я привык иметь дело с конкретным врагом, и к тому же я привык не разбираться в средствах. Не умею я выбирать их, а действую тем, что есть под рукой.
– Понятно. Но от этой привычки вы, товарищ, майор, можете отвыкнуть. Нас жмут со всех сторон: стрелять нельзя, бить нельзя.
– Но вы же и стреляете, и бьете? – вновь криво усмехнулся комбат, трогая ладонью кровоточащую ссадину на щеке.
– Это они вас так? – осведомился лейтенант.
– Они, а кто же!
– Вот мерзавцы! Соберутся в стаи, а потом от них спасу нет.
– Это точно, похожи на брошенных
Рация, висевшая на поясе у старшего лейтенанта, вдруг ожила. Лейтенант взял ее в руку и поднес ко рту.
– Седьмой слушает! Седьмой слушает!
– …
– Да-да, звездочка, я понял.
– …
– Да, мы разобрались. В общем-то, они сами во всем виноваты.
– …
– Сейчас выезжаем.
– …
– Да-да, немедленно! Какая улица? Короленко?
– …
– Да, будем!
После крепких мужских рукопожатий старший лейтенант милиции и два омоновца покинули квартиру Бориса Рублева на шестом этаже многоквартирного девятиэтажного дома. Дверь захлопнулась.
Отставной комбат повернул ключ и неудовлетворенно вздохнул. Он вышел на кухню, долго возился, крепко заваривая чай, затем подался в ванную. Он почти минуту смотрел на свое отражение в овальном мутноватом зеркале, на небритое усталое лицо, на немного запавшие, пронзительно-голубые глаза.
– Да, зацепили, однако, мерзавцы! Такую фотографию испортили!
Но вместо того, чтобы расстроиться, Борис Рублев самодовольно улыбнулся и посмотрел на свои крепкие белые зубы. Затем снял с полки большую бутылку, в которой еще плескалось изрядное количество дешевого одеколона, налил жидкость в ладонь и растер щеки. Сильные ссадины оказались не только на правой щеке, на лбу также краснели два шрама, кровь на них уже запеклась.
«Скорее всего, ногтями», – подумал Борис, ощущая, как спирт начал разъедать раны и остро пощипывать, словно бы лицо покалывали маленькими тоненькими иголками.
– Больно, черт побери, – сам себе сказал комбат и принялся похлопывать ладонями по щекам, ощущая приятный холодок.
Наконец-то боль успокоилась, комбат осмотрел свои кулаки. Кое-где на пальцах тоже оказались ссадины. Он и их обработал одеколоном.
"Вот теперь полный порядок. Можно попить чайку и лечь спать. А утром? – задал он себе вопрос и тут же на него ответил:
– Будет день, будет пища. Может, чего и принесет хорошего новый октябрьский день. Вот только погода мерзкая… Ветер, дождь… Еще пару дней и снег повалит, мокрый, липкий, противный".
Плохую погоду комбат не любил. Это была профессиональная привычка, такая, которая присуща всякому, кто связан с погодой напрямую. Ведь ему часто, – он и сам даже не мог вспомнить, если бы и захотел, как часто – приходилось прыгать с парашютом. А как известно, в плохую погоду, когда не видно ни зги, когда низкая облачность, самолеты и вертолеты не летают. А когда дует пронзительный сильный ветер, прыгать с парашютом вообще опасно. Смертельно опасно, но он прыгал.