Комэск
Шрифт:
— Стыдно им не бывает никогда! — отрезал Алексей. — Они даже не знают, что это такое. Все, хватит, идем. Сказал, попробую вытащить, значит попробую. И лупить не буду, хотя очень хочется. Ну? И глаза вытри, распустила нюни. Дай беретку поправлю. Вот!
Оплот законности в районе располагался в бывшем околотке, но пока никак не назывался — вывеску как раз рисовали малярными кистями два живописных оборванца, за которыми надзирал молодой милиционер в белой гимнастерке с алыми «разговорами», белой буденовке и здоровенной облупившейся кобурой с револьвером системы Смит-Вессон на поясе.
— Алексей Алексеевич! Гульнара Львовна! — милиционер при виде Алексея и Гули сразу
— Здравствуй, Прохор, — Алексей поздоровался с милиционером за руку. Благодаря непутевым чадам, он уже давно близко раззнакомился со всем личным составом участка.
— Привет, Проша. Все хорошо у мамы? — Гуля по-свойски поправила воротничок у парня на гимнастерке.
— Уже сама ходит! — радостно отрапортовал Прохор. — Гульнара Львовна, век помнить буду! Уж не знаю, как благодарить вас. Мама говорит, что рука у вас святая, не то, что у того коновала Рабиновича! Это же надо было так ловко чиряк вскрыть, раз и все, я пиво дольше открываю. Осторожней, здесь ступенька подламывается. Вона, там ваши архаровцы. Мартемьяныч побухтит немного, да отпустит, я сам за них просил…
«Архаровцы» содержались в склепанной из железных полос клетке, но смотрелись в ней совершенно чужеродно, примерно как бриллианты в картонной коробке. Милые симпатичные и одухотворенные личики, аккуратно стриженные, в чистенькой одежонке, белых рубашечках, шортах и юбочке с помочами, белых носочках и сандалетах. Вылитые пай-мальчик и пай-девочка. И только посвященные знали, что это самые настоящие закоренелые малолетние преступники, Сашка Малой и Машка Ворона. Малой являлся признанным среди своих карманником, которого уважали и побаивались даже старшаки, а Ворона искусно практиковала форточничество, мало того, железной рукой руководила бандой из трех десятков отпетых беспризорников.
За столом рядом с клеткой заседал пожилой и грузный усач, с длинным, мясистым носом насыщенного бордового цвета. Начальник районного участка милиции, Акакий Мартемьянович Чирков, тоже являлся в своем роде легендой. Причем стал ей еще до революции — занимая пост околоточного начальника. Его любил, уважал и одновременно боялся весь подучетный контингент, как в прошлом, так и в настоящем.
При виде Алексея и Гульнары Сашка и Машка фальшиво и не особо торопясь потупились, а Чирков надулся, побагровел, а потом, с трудом сдерживаясь, бросил Лешке:
— Идем, подымим, Алексей.
Выйдя во внутренний дворик участка Чирков раскурил папиросу, сделал пару затяжек, а затем поинтересовался у Лешки осипшим голосом.
— Вот скажи, Алешка, сколько тебе лет?
— Девятнадцать, — быстро соврал Лекса. Впрочем, даже не соврал, а покривил душой, по документам ему как раз было девятнадцать.
— Вот видишь, — тяжело вздохнул Акакий Мартемьянович. — Сам, почитай, подросток, а ты в отцы заделался. И Гуля твоя девчонка девчонкой. Все понимаю, ты герой, орденоносец, все-такое, но геройствовать — это тебе не детей воспитывать. С детьми — другое! Ну куда вы лезете? Подведут вас под цугундер эти… — он запнулся и раздраженно махнул рукой. — Да что я, сам все понимаешь.
— Понимаю. Что они на этот раз натворили? — Лешка почувствовал, что покраснел.
— Нарисовался у нас один нэпман Абрамянц, — Чирков сплюнул. — Лавки открыл, торговлю, та еще сука. Так вот, пока Машка ему баки забивала, она умеет, ох как умеет, Сашка с подельниками кассу у него в головной лавке начисто обнесли. Немалые деньги, между прочим, даже если наполовину соврал. Абрамянц прибежал к нам, я сразу смекнул, что твои чада при деле, дал команду —
Лекса с трудом выдавил из себя.
— Понимаю. Я верну все, что они украли.
Чирков раздраженно махнул рукой.
— Ничего не надо, по тому нэпману давно цугундер плачет. Там на нем всякого с лихвой хватает, от растления, до подлога с мошенничеством. Но ты просто пойми, если так будет продолжаться, я уже не смогу помочь. А продолжаться будет. Последний раз отпускаю, Алексей, последний.
— Спасибо, Акакий Мартемьяныч, — Лекса крепко пожал руку Чиркову. — Не буду обещать, что больше не подойду, но сильно постараюсь, что-то предпринять, чтобы… ну, ты понял сам…
— Э-эх, сколько волка не корми… — Чирков состроил огорченную физиономию. — Ну ладно, Лешка, иди уже. И это… там у меня Маланья Егоровна, жена моя, значит, прохворала, пяточная шпора, будь она неладна. Пусть твоя Гуля глянет, как время будет. Маланья гутарит, у нее руки прям золотые. А Машку с Сашкой забирай, сейчас их выпустят. Дать бы им, да лень…
Назад шли в полном молчании. Лекса с Гулей позади, под ручку, Сашка с Машкой впереди, с гордо вздернутыми головенками и руками за спиной, словно на расстрел топали. Гуля счастливо поглядывала на мужа и деток, а у Алексея, в буквальном смысле, руки чесались, потому что он всегда придерживался простого и действенного понятия — битие определяет сознание. Но при этом, прекрасно понимал, что лупасить Сашку с Машкой в данном случае нельзя. Обозлятся и окончательно уйдут. В первый раз они сбежали уже на третий день после спасения на вокзале. Сбежали, начисто обчистив флигелек. К счастью, Лекса догадывался, что так произойдет и перепрятал оружие с ценностями. А всего побегов случилось четыре. Последний раз, два месяца назад. Но тогда вернулись на следующий же день, Машка притащила на себе подрезанного брата. Сашку Гуля выходила, с тех пор дело вроде бы наладилось, детки вернулись в школу, вели себя почти хорошо, слушались, даже по вечерам уроки делали и помогали Гуле по хозяйству.
«Вот какой кобыльей сиськи им надо? — размышлял Лешка на ходу. — Хотя, с хрена ли, я спрашиваю? Сам таким был, до последнего бунтовал и проверял дядьку Михея на слабость. Сам того не хотя, натура срабатывала. Может и сейчас эти проверяют, не придуриваемся ли мы со своей отеческой заботой? Недолюбленные, недосмотренные, не верят никому, жизнь поломала, такое сразу не проходит. Нет, мне лупасить их ни в коем случае нельзя. Гульке можно, они ее уже больше чем меня за родителя воспринимают, но не сейчас. Сейчас только терпение. Вот какого черта, я согласился? Знал же, что так будет, но нет, пошел на поводу у любимой женушки. Каблук, ети меня в душу, образцовый каблук… »
Дома, Сашка и Машка сразу ушли к себе в комнату. Алексей с Гулей сели на кровать и посмотрели друг на друга.
— Ничего не говори, — тяжело вздохнула Гуля. — Да, да, я все сама знаю. Просто… по-другому не могу. Все получится, они исправятся. Я чувствую, что все получится.
— А я ничего тебе не говорю, — улыбнулся Лешка. — Какой смысл, все равно бесполезно. Ты упрямая, как барашка.
— Сам ты барашка! — возмутилась Гуля. — Ничего я не упрямая.
— Еще какая. Ладно, пойду огород копать…