Комиссар

Каляева Яна

— Ничего невозможного тут нет, — сказал Щербатов. — Однако я хотел бы сперва понять цель таких мероприятий. Я не слишком сведущ в вопросах богословия… но разве участие в церковной жизни не предполагает добровольности? Говорят же в народе: невольник — не богомольник. То есть мы можем заставить людей молиться из-под палки, но пойдут ли такие молитвы им на благо?

— Вы же военный. В армии добровольность не в чести, и в вопросах религиозной жизни тоже.

— По моему опыту, принуждение к соблюдению обрядов не делает людей христианами. Я помню, как в шестнадцатом году на Пасху причащался весь личный состав, за исключением инородцев, а в семнадцатом, когда это перестало быть

обязательным — хорошо если десятая доля.

Щербатов не стал говорить священнику о том, что сам он в семнадцатом году в число причащавшихся не вошел. Хватало более насущных дел. Мало что из происходящего в армии весной семнадцатого радовало его, но разрешение не отстаивать больше мрачные предпасхальные службы он воспринял с облегчением.

— Ну и когда армия была ближе к тому, чем ей следует быть? — спросил священник. — В шестнадцатом году или в семнадцатом?

— Ответ всем прекрасно известен. Однако не возьмусь с уверенностью судить, что стало причиной разложения, а что — лишь следствием. И разве к гражданской жизни армейские уложения применимы?

— В большей степени, чем вы полагаете, — священник улыбнулся. — Знаете, как люди живут в деревне? Они не ходят на службы строем, как в армии. Никто не стоит на входе в храм с амбарной книгой, отмечая молящихся. Но все постоянно находятся на виду друг у друга и внимательно друг за другом наблюдают. Не держишь посты, не посещаешь церковь, не соблюдаешь себя в чистоте? С тобой не будут вести дел, за тебя не отдадут завидную невесту, ты станешь изгоем. В твоих лучших интересах вести жизнь непостыдную, мирную и безгрешную. Но стоит человеку перебраться в город, все меняется. Он должен работать у станка от начала до конца смены, а что с ним происходит в остальное время, никого не заботит. Он свободен пьянствовать, сквернословить, посещать публичные дома, дурно обращаться с домочадцами или вовсе бросить семью — общество не осудит его. Год крестьянина состоит из постов и праздников. Страда сменяется урожаем, весеннее воздержание — осенним изобилием. А дни рабочего похожи один на другой; ты знаешь, что завтра тебя ждет то, что и сегодня, потому что это же было вчера. Горожане живут пусть и в тесноте, но каждый сам по себе; никому нет дела ни до кого. Соседи не осудят тебя за греховное поведение, не придут на помощь в тяжелые времена, не станут праздновать твои радости и сопереживать твоим горестям. Потому когда на завод приходит большевик и рассказывает про общее дело рабочего класса, его слова падают на подготовленную почву. В них видится избавление от одиночества, неприкаянности и безразличия всех ко всем.

— Это, безусловно, заслуживает внимания, — сказал Щербатов. — Я не рассматривал происходящее с таких позиций. Вы утверждаете, что Церковь при поддержке департамента охраны государственного порядка могла бы организовать жизнь рабочих в подобие сельской общины?

— “Не в том ли задача государства, чтоб найти всякому человеку его служение? — процитировал священник. — Люди и классы перестанут сражаться за свои интересы, потому что всякий сделается частью общего. И тогда над великой Россией взойдет солнце, под которым у каждого будет свое место”. Эти слова нашли отклик во многих сердцах. Должно быть, они были вдохновлены Богом. Но это ведь не произойдет само собой. Церковь и государство должны объединить усилия, чтоб провести Россию по этому пути.

— Вы высказали крайне интересные соображения, — сказал Щербатов. — Я создам комиссию по вопросу взаимодействия ОГП с церковными властями. Вас известят.

Всякий чиновник понял бы, что беседа окончена и пора откланяться. Однако священник остался сидеть за столом напротив Щербатова.

— Да

благословит вас Бог в вашем служении, Андрей Евгеньевич, — сказал отец Савватий.

Щербатов задумался, достаточно ли будет ответить на это “благодарю вас” или тут требуется последовать церковному этикету, в котором он плохо разбирался. “Спаси вас Господи” — уместная ли фраза для такого случая? Щербатов был, как полагается, воспитан в православной вере, но тонкости обихода давно забыл. И сам не понял, как сказал вдруг то, чего говорить не собирался:

— Вы знаете, я, к сожалению, не верю в Бога.

— Вера не всем дается раз и навсегда, — ответил священник. — Одни люди обретают ее в детстве и проносят через всю жизнь, как горящую свечу. Другие теряют и вновь обретают в тяжких испытаниях. Ваше служение России — деятельное проявление христианской любви к ближнему. Потому не так уж важно, что сейчас вы не можете ощутить в себе веру в Бога. Важно, чтобы Бог верил в вас.

Священник встал и вышел из кабинета. Благословлять Щербатова он не стал, что было с его стороны весьма тактично. После иерейского благословения полагалось целовать священнику руку, что для неверующего было бы жестом неловким и неуместным.

Щербатов прошелся по кабинету. Задумавшись, наткнулся на второе кресло для посетителей и едва его не опрокинул: к этому кабинету он не успел еще привыкнуть. Штаб ОГП был недавно переведен в Рязань. Щербатову нравилось, что оба широких угловых окна выходят на площадь у нарядной белой церкви, окруженной ивами. Но внутри кабинета явно чего-то недоставало.

— Вот эта стена пустует, — сказала Вера. Щербатов не заметил, как она вошла. — Здесь должна висеть картина или полка с иконами.

— Икона многим посетителям понравилась бы, и все же это было бы лицемерием с моей стороны, — ответил Щербатов. — Прежде в таких случаях без раздумий вешали портрет Государя императора. А теперь времена такие, что голову сломаешь…

Из украшений Вера носила здесь только нитку жемчуга на шее и маленькие серебряные серьги. Ее строгий костюм смотрелся дорогим. Однако Щербатов оплачивал счета от портного и знал, что Вера умеет выглядеть элегантно, тратя весьма разумные деньги. Теперь жалования Щербатова хватало и на большее, экономить каждую копейку более не было нужды. Но Вера сама оформилась на службу в ОГП — не ради заработка, просто ее деятельная натура требовала реализации.

— Нужен зримый и понятный символ, — сказала Вера. — За что мы сражаемся?

— За Москву. Освободим Москву — войну можно считать законченной.

— Тогда вид на Кремль, на Собор Василия Блаженного?

— Лубок какой-то получится, — Щербатов поморщился. Этой пряничной архитектуры он не любил. — Что есть в Москве узнаваемое и не настолько избитое?

— Храм Христа Спасителя, — предложила Вера. — Символ победы народного духа в Отечественной войне 1812 года.

— Да, это подходит. Европейская архитектура в сердце России. Интересно, храмы же обыкновенно не называют в честь самого Христа. Обычно по праздникам или святым, то есть по пережиткам языческих верований.

— Полагаю, так пытались обозначить центральное значение этого собора. Одна страна — один правитель — один Христос. Я закажу литографию. Как бы большевики не сотворили чего с этим великолепным строением…

— Им теперь не до того, уверяю тебя. Москву они еще держат крепко, но наше кольцо вокруг них уже сомкнулось. Революции в Германии и в Венгрии, на которые столько возлагалось надежд, захлебнулись.

— Тогда твой следующий кабинет в литографии нуждаться уже не будет, дорогой брат. Оттуда откроется вид на сам собор. А в этом углу поставим диван.