Комиссар
Шрифт:
Саша подумала про дом, где располагался штаб. Поколения живущих здесь любовно украшали и обустраивали его. А теперь хозяевам, скорее всего, не позволят забрать даже самые ценные вещи, все взлетит на воздух вместе с имуществом пятьдесят первого полка.
Саша тряхнула головой. Снова она беспокоится не о том.
— Хорошо, что даже в нашей патовой ситуации вы знаете должный порядок действий, Кирилл Михайлович. А сами вы намерены уходить в леса?
— Я остаюсь с полком и командиром. Стар я слишком для партизанщины. Вы просто не имеете представления
— Население будет помогать нам, вот увидите. Люди поживут немного при Новом порядке и станут поддерживать нас всеми силами.
— Какой порядок ни будь, а свой хлеб — это свой хлеб. Кстати, к вопросу о хлебе. Дурной тон говорить даме такое, но вы ужасно выглядите, Александра Иосифовна. Когда вы ели в последний раз? Когда спали?
Саша пожала плечами.
— Ждите здесь, я мигом.
Чтоб не заснуть прямо на бревнах, Саша посмотрела в небо. Звезды исчезали одна за другой — небо стремительно затягивалось тучами.
— Завтра будет дождь, — сказал вернувшийся Белоусов. — Хорошо, если не буря. Вот, поешьте уже.
Жидкая пшенная каша едва покрывала дно солдатского котелка.
— Это же ваш ужин, Кирилл Михайлович.
— Не спорьте. Как вы собираетесь заботиться обо всем человечестве, если и о себе позаботиться не можете?
Что-то подобное ей говорил Щербатов в Петрограде. Саша на секунду крепко зажмурилась. Кажется, анестезия начала давать сбой.
— Вы ведь понимаете, что вас в лучшем случае отправят в тюрьму, Кирилл Михайлович? При Новом порядке весь уклад жизни похож на тюрьму, не хочу даже представлять, на что похожа собственно тюрьма.
— Вас не это сейчас должно беспокоить. Вот о чем вам следует подумать, Александра Иосифовна. Там, у амбара, их было трое, и моего авторитета хватило, чтоб их одернуть. Мерзкий тип этот Мельников, давно втихаря воду мутит. Завтра на митинг их таких придет несколько сотен. Князева они послушают, но только одного его. Я там ничем не смогу вам помочь.
— Вы уже сделали для меня больше, чем должны были. Но в этом просто нет смысла: они подозревают меня в сговоре с врагом, при том, что сами хотят сдаваться, а я пытаюсь отговорить их.
— Они напуганы, растеряны и никому не доверяют. Впрочем, и среди тех, кто намерен стоять до конца, тоже многие находят ваше возвращение из плена подозрительным.
— Вот как? Но я же в плен не сдавалась, я сражалась, пока могла! И там тоже… Мне ведь предлагали все, о чем только можно мечтать. Я отказалась. Мне что же, нужно было умереть, чтоб остаться их комиссаром?
— Меня всегда восхищала ваша любовь к жизни, Александра Иосифовна. И все же вам следовало подумать о том, что жесткая фильтрация вернувшихся из плена применяется всеми воюющими сторонами не от одного только
— Я думала, я нужна своему полку. Воображала, будто мне удалось чего-то добиться за эти полгода. Моя работа в том, чтоб помогать людям преодолевать отчуждение. Но вот я сама оказалась в изоляции. Я полностью провалилась как комиссар, я все сделала неправильно…
Белоусов вздохнул.
— Я хотел бы сказать вам нечто личное, если позволите, Александра Иосифовна.
— Разумеется.
— Вы, полагаю, не мыслите такими категориями, как честь.
— Где уж мне, дочери сапожника!
— Тем не менее я хочу, чтоб вы знали. То, как обошелся с вами полковник Щербатов — это бесчестно. Он мог и даже обязан был убить вас, это правда. Потому что вы враг ему, и враг опасный. Война есть война. Но использовать такого рода ситуации в личных целях — иное дело. Это подлость. За подобное вызывают на дуэль.
— Прошу вас, не говорите о нем так… Щербатов, разумеется, должен быть уничтожен вместе со всем, что он делает. Но не уважать его нельзя. Все, что между нами случилось — моя и только моя вина. Как и то, чего не случилось… Но до того ли теперь. Кирилл Михайлович, вы позволите задать вам вопрос?
— С условием, что вы тотчас же ляжете спать — да.
— Вам ведь никогда не были по душе ни советская власть, ни мое присутствие в полку. Почему теперь, когда мое положение сделалось уязвимым, вы поддерживаете меня?
Белоусов улыбнулся.
— Именно потому, что сейчас вы нуждаетесь в защите. Не помочь вам в такой момент было бы бесчестно. А теперь ложитесь спать, я покажу вам, где есть место…
— Давайте сперва Князева проведаем. Тревожно, что он в таком состоянии.
Они вошли в крохотную хозяйскую спальню, где размещался командир.
— Видите, он спит, — прошептал Белоусов. — Даст Бог, завтра сможет стоять на ногах.
Саша присмотрелась. Она не смыслила ничего в медицине, но ей не нравилось то, что она видела. Князев метался, шептал что-то беззвучно, но яростно. Не только одежда, но и постель вся намокла от пота.
— Это не сон, — сказала Саша. — Это беспамятство. Зовите врача, срочно.
***
Во время осмотра Князев так и не очнулся.
— Требуется ампутация левой руки. Промедление недопустимо, — сказал врач. — У него флегмона.
— Что это значит? Говорите понятнее! — потребовала Саша.
— Эта рука мертва. Если не отнять ее немедленно, она убьет весь остальной организм. Гангрена распространяется стремительно. Счет времени идет на минуты. Я не могу гарантировать, что мы уже не опоздали. Но если не провести операцию прямо сейчас, после я даже не стану начинать ее, хоть расстреливайте. Не будет смысла.
Врач был еще не старый человек, но выглядел выцветшим. Сколько людей он уже оставил калеками, чтоб спасти им жизни? Есть ли что-то на свете, чего эти воспаленные от недосыпа глаза не повидали…