Комиссар
Шрифт:
— Надо оперировать, — сказала Саша.
— Не сметь! — очнувшийся Князев резко сел на постели. — Не ты здесь командуешь, комиссар. Никто мне руку отрезать не будет. Лучше мне подохнуть, чем доживать обрубком.
— Он, возможно, бредит, — негромко сказал врач. — Я в медицинском смысле сейчас употребляю понятие. Лихорадка вызывает расстройство психики.
Саша кинула на Белоусова умоляющий взгляд, и тот понял ее без слов. Встал в дверях, сдерживая встревоженных бойцов — голос Князева перебудил весь дом. Но в крохотной комнате и здоровым-то
Двери в проеме не было, и столпившиеся в соседней комнате солдаты слышали каждое произнесенное здесь слово.
— Нет, — сказала Саша. — Нет, командир, ты не поступишь так со мной. Ты и без руки сможешь командовать. Ты нужен революции, ты нужен мне!
— Дура, — ответил Князев, прерывисто дыша. Каждое слово давалось ему с трудом. — Я нужен тебе завтра. До завтра, даст Бог, проскриплю и с гангреной этой чертовой. Уведу полк в леса. Меня послушают. А ежели сейчас отпилят мне руку, то встану ли к завтрему?
— Ты нужен мне не только завтра, командир. Ты мне нужен всегда. Ты должен жить.
— Завтра одна ты не справишься. Тебя просто порешат и пойдут сдаваться. Ты без меня — никто, комиссар. После я скажу им слушаться тебя… когда срок ультиматума выйдет и обратного пути уже не будет. Белоусов тебе подскажет, чего говорить. Даст Бог, выйдете к нашим. А там сыщешь полку нового командира.
— Я не позволю тебе умереть! Я тебя не отпускаю, слышишь!
— Дак и кто ж ты такая, чтоб меня отпускать или нет?
— Я — комиссар этого полка. И я имею право отстранить тебя от командования. Обязана, в этой ситуации.
— Да? — Князев усмехнулся. — И долго ль ты после этого проживешь, комиссар? Это мой полк, не твой. Власти твоей здесь нет. Пойдешь супротив меня — порешат тебя прежде, чем порог переступишь.
— Так и выйдет, — ответила Саша. — Ты меня переживешь на день, много на два. И умирать будешь, зная, что бросил своих людей на никого.
Они замерли, глядя друг другу в глаза. Саша кожей ощущала тревожное, настороженное дыхание слушающих их людей. Верных своему командиру людей.
— Но это и к лучшему, командир, — продолжила Саша, удерживая его взгляд. — Ведь если я останусь жива, мне придется писать твоим детям. Что ты хочешь, чтоб я рассказала им? Соврала, будто ты боролся до конца? Или правду — ты решил, что станешь недостаточно хорош для них с одной рукой?
Князев откинулся на подушку и улыбнулся.
— Ну что ты за настырная баба, на мою голову, — сказал он почти весело. — Вцепилась, как клещ. Уже и помереть спокойно не моги. И в аду ведь достанешь, ведьма… Давайте, режьте меня живьем, черти. Быстро только чтоб. Вы там, за дверью — всем слушаться комиссара, покуда не прочухаюсь. Бог не выдаст — свинья не съест!
Врач уже раскладывал на крышке сундука свои инструменты — прямо поверх списка погибших бойцов пятьдесят первого полка.
— Нужен свет, есть вторая лампа в доме? — деловито распоряжался он. — И чистая вода, ведра три, не
***
— Действие наркоза закончилось, — сказал врач, — но пациент в себя не пришел.
— Вы можете разбудить его? — спросила Саша. Ночь сменилась серым холодным рассветом. До митинга оставалось меньше трех часов.
— Не могу. Он не спит, это другое состояние… оно называется “кома”. Он между жизнью и смертью сейчас.
— Операция прошла неудачно?
— Хотите верьте, хотите нет, товарищ комиссар — все, что было возможно в этих условиях, мы сделали. Флегмона купирована, гангренозный процесс остановлен. И все же потеря конечности… не всякий, даже самый сильный, организм такое переносит. От трети до четверти летальных исходов после ампутации. Сейчас мы не можем больше ничего для него сделать. Ему надо давать воду каждые два часа. Сладкую, если сможете найти сахар — не сахарин только ни в коем случае. Или хотя б просто чистую. Слушайте, вы можете, разумеется, расстрелять меня. Но я прошу вас — или сделайте это сейчас, или отпустите меня к тем пациентам, которым я еще могу помочь.
— Патронов не напасешься вас всех расстреливать, — ответила Саша. — Все делают, что только могут, и ни у кого ни черта путного не выходит! Вы действительно не можете ему помочь?
— Теперь — нет. Я бы посоветовал молиться за него, но для вас это, полагаю, лишнее…
— Я поняла. Ступайте.
Саша отправила Ваньку искать сахар и села на забрызганный кровью пол рядом с кроватью. Взяла Князева за руку — за правую руку, левой у него уже не было. Поднесла его пальцы к губам и стала дышать на них, пытаясь отогреть.
Жар и краснота ушли, как не бывало. Пульс едва прощупывался. Саша не могла услышать его дыхание… но могла почувствовать, настроившись на него. Проложив связь.
Не в первый раз она сидела рядом с человеком, стоящим у грани между жизнью и смертью. Саша так и не поняла, что на самом деле произошло год назад в Петрограде. Она действительно вызвала к жизни демона контрреволюции или случившееся было игрой воображения, ни на что, по большому счету, не повлиявшей? Но в любом случае она допустила ошибку — и теперь появился шанс исправить ее.
С Щербатовым она действовала вслепую и не справилась с волной. Позволила течению увлечь себя. Вместо того, чтоб привязать объект воздействия к своей идее, дала жизнь идее его собственной. Что ж, прошедший год ее многому научил. Друзья, которых она потеряла, испытания, через которые она прошла, мужчина, от которого она отказалась — все это сделало ее сильнее. Теперь она владеет собой — и способна получить власть над другим человеком.
Князев прав, полк не послушает своего комиссара. Пятьдесят первый — полк Князева, не ее.