Компромисс
Шрифт:
В конце спектакля началась такая жуткая пальба, что я ушел, не дожидаясь оваций. Город у нас добродушный, все спектакли кончаются бурными аплодисментами…
Рано утром я пришел в контору. Мне была заказана положительная рецензия. Мертвея от табака и кофе, начал писать:
«Произведения Хемингуэя не сценичны. Единственная драма этого автора не имела театральной биографии, оставаясь „повестью в диалогах”. Она хорошо читается, подчеркивал автор. Бесчисленные попытки Голливуда экранизировать…»
Тут позвонила Вера. Я говорю:
– Ей-богу, занят!
– Поднимись на минутку.
– Что такое?
– Да поднимись ты на минутку!
– А, черт…
Вера ждала меня на площадке. Раскрасневшаяся, нервная, печальная.
– Ты понимаешь, ей деньги нужны.
Я не понял. Вернее – понял, но сказал:
– Не понимаю.
– Алке деньги нужны. Ей улететь не на что.
– Вера, ты меня знаешь, но до четырнадцатого это исключено. А сколько надо?
– Хотя бы тридцать.
– Совершенно исключено. Гонораров у меня в апреле никаких… В кассу семьдесят пять… За телевизор до сих пор не расплатился… А потом, я не совсем… Минуточку, а Кленский? Ведь это же его кадр…
– Куда-то уехал.
– Он скоро вернется.
– Ты понимаешь, будет катастрофа. Звонил ее жених из Саратова…
– Из Двинска, – сказал я.
– Из Саратова, это не важно… Сказал, что повесится, если она не вернется. Алка с февраля так путешествует.
– Так и приехал бы за ней.
– У него экзамен в понедельник.
– Замечательно, – говорю, – повеситься он может, а экзамен игнорировать не может…
– Он плакал, натурально плакал…
– Да нет у меня тридцати рублей! И потом как-то странно, ей-богу… А главное – нету!
Самое интересное, что я говорил правду.
– А если у кого-нибудь занять? – говорит Вера.
– Почему, собственно, надо занимать? Это девушка Кленского. Пусть он и беспокоится.
– Может, у Шаблинского спросить?
Пошли к Шаблинскому. Тот даже возмутился:
– У меня было восемь рублей, я их по-джентльменски отстегнул. Сам хочу у кого-нибудь двинуть. Дождитесь Митьку, и пусть он башляет это дело. Слушайте, я хохму придумал: «Все люди делятся на большевиков и башлевиков…»
– Ладно, – сказала Вера, – что-нибудь придумаю.
И пошла к дверям.
– Слушай, – говорю, – если не придумаешь, звони…
– Ладно.
– Можно вот что сделать. Можно взять у нее интервью.
– Это еще зачем?
– Под рубрикой – «Гости Таллинна». Студентка изучает готическую архитектуру. Не расстается с томиком Блока. Кормит белок в парке… Заплатят ей рублей двадцать, а может, и четвертак…
– Серж, постарайся!
– Ладно…
Тут меня вызвали к редактору. Генрих Францевич сидел в просторном кабинете у окна. Радиола и телевизор бездействовали. Усложненный телефон с белыми клавишами молчал.
– Садитесь, – произнес редактор, – есть ответственное задание. В нашей газете слабо представлена моральная тема. Выбор самый широкий. Злостные алиментщики, протекционизм, государственное хищение… Я на вас рассчитываю. Пойдите в народный суд, в ГАИ…
– Что-нибудь придумаю.
– Действуйте, –
– О'кей, – говорю.
– И помните: открытый редакционный конкурс – продолжается. Лучшие материалы будут удостоены денежных премий. А победитель отправится в ГДР…
– Добровольно? – спросил я.
– То есть?
– Меня даже в Болгарию не пустили. Я документы весной подавал.
– Пить надо меньше, – сказал Туронок.
– Ладно, – говорю, – мне и здесь неплохо…
В тот день было еще много забот, конфликтов, споров, нерешенных проблем. Я побывал на двух совещаниях. Ответил на четыре письма. Раз двадцать говорил по телефону. Пил коктейли, обнимал Марину…
Все шло нормально.
А день вчерашний – куда он подевался? И если забыт, то что же вынудило меня шесть лет спустя написать: «В этой повести нет ангелов и нет злодеев… Нет грешников и праведников нет…»?
И вообще, что мы за люди такие?
«ЭСТОНСКИЙ БУКВАРЬ
«Вечерний Таллинн» издается на русском языке. И вот мы придумали новую рубрику – «Эстонский букварь». Для малолетних русских читателей. Я готовил первый выпуск. Написал довольно милые стишки. Штук восемь. Универсальный журналист, я ими тайно гордился.
Звонит инструктор ЦК Ваня Труль:
– Кто написал эту шовинистическую басню?
– Почему – шовинистическую?
– Значит, ты написал?
– Я. А в чем дело?
– Там фигурирует зверь.
– Ну.
– Это что же получается? Выходит, эстонец – зверь? Я – зверь? Я, инструктор Центрального Комитета партии, – зверь?!
– Это же сказка, условность. Там есть иллюстрация. Ребятишки повстречали медведя. У медведя доброе, симпатичное лицо. Он положительный…
– Зачем он говорит по-эстонски? Пусть говорит на языке одной из капиталистических стран.
– Не понял.
– Да что тебе объяснять! Не созрел ты для партийной газеты, не созрел…
Час спустя заглянул редактор:
– Жюри штрафует вас на два очка.
– Какое еще жюри?
– Вы забыли, что продолжается конкурс. Авторы хороших материалов будут премированы. Лучший из лучших удостоится поездки на Запад, в ГДР.