Компромисс
Шрифт:
– Ну, вот, – сказал он, – родила из девятой палаты. Четыре двести и пятьдесят восемь сантиметров. Хотите взглянуть?
– Это не обязательно. Дети все на одно лицо…
– Фамилия матери – Окас. Хилья Окас. Тысяча девятьсот сорок шестой год рождения. Нормировщица с «Пунанэ рэт». Отец – Магабча…
– Что значит – Магабча?
– Фамилия такая. Он из Эфиопии. В мореходной школе учится.
– Черный?
– Я бы сказал – шоколадный.
– Слушайте, – говорю, – это любопытно. Вырисовывается интернационализм.
– Разумеется. Он ей каждый день записки пишет. И подписывается: «Твой соевый батончик».
– Разрешите мне позвонить?
– Сделайте одолжение.
Звоню в редакцию. Подходит Туронок.
– Слушаю вас… Туронок.
– Генрих Францевич, только что родился мальчик.
– В чем дело? Кто говорит?
– Это Довлатов. Из родильного дома. Вы мне задание дали…
– А, помню, помню.
– Так вот, родился мальчик. Большой, здоровый… Пятьдесят восемь сантиметров. Вес – четыре двести… Отец – эфиоп.
Возникла тягостная пауза.
– Не понял, – сказал Туронок.
– Эфиоп, – говорю, – родом из Эфиопии… Учится здесь… Марксист, – зачем-то добавил я.
– Вы пьяны? – резко спросил Туронок.
– Откуда?! Я же на задании.
– На задании… Когда вас это останавливало?! Кто в декабре облевал районный партактив?..
– Генрих Францевич, мне неловко подолгу занимать телефон… Только что родился мальчик. Его отец – дружественный нам эфиоп.
– Вы хотите сказать – черный?
– Шоколадный.
– То есть – негр?
– Естественно.
– Что же тут естественного?
– По-вашему, эфиоп не человек?
– Довлатов, – исполненным муки голосом произнес Туронок, – Довлатов, я вас уволю… За попытки дискредитировать все самое лучшее… Оставьте в покое своего засранного эфиопа! Дождитесь нормального – вы слышите меня? – нормального человеческого ребенка!..
– Ладно, – говорю, – я ведь только спросил…
Раздались частые гудки. Теппе сочувственно поглядел на меня.
– Не подходит, – говорю.
– У меня сразу же возникли сомнения, но я промолчал.
– А, ладно…
– Хотите кофе?
Он достал из шкафа коричневую банку. Снова раздался звонок. Теппе долго говорил по-эстонски. Видно, речь шла о деле, меня не касающемся. Я дождался конца разговора и неожиданно спросил:
– Можно поспать у вас за ширмой?
– Конечно, – не удивился Теппе. – Хотите моим плащом воспользоваться?
– И так сойдет.
Я снял ботинки и улегся. Нужно было сосредоточиться. Иначе контуры действительности безнадежно расплывались. Я вдруг увидел себя издали, растерянным и нелепым. Кто я? Зачем здесь нахожусь? Почему лежу за ширмой в ожидании бог знает чего? И как глупо сложилась жизнь!..
Когда я проснулся, надо мной стоял Теппе.
– Извините, потревожил… Только что родила
«Марина!» – с легким ужасом подумал я. (Все знают, что ужас можно испытывать в едва ощутимой степени.) Затем, отогнав безумную мысль, спросил:
– То есть как – знакомая?
– Журналистка из молодежной газеты – Румянцева.
– А, Лена, жена Бори Штейна. Действительно, ее с мая не видно…
– Пять минут назад она родила.
– Это любопытно. Редактор будет счастлив. Отец ребенка – известный в Таллинне поэт. Мать – журналистка. Оба – партийные. Штейн напишет балладу по такому случаю…
– Очень рад за вас.
Я позвонил Штейну.
– Здорво, – говорю, – тебя можно поздравить.
– Рано. Ответ будет в среду.
– Какой ответ?
– Поеду я в Швецию или не поеду. Говорят – нет опыта поездок в капстраны. А где взять опыт, если не пускают?.. Ты бывал в капстранах?
– Нет. Меня и в соц-то не пустили. Я в Болгарию подавал…
– А я даже в Югославии был. Югославия – почти что кап…
– Я звоню из клиники. У тебя сын родился.
– Мать твою! – воскликнул Штейн. – Мать твою!..
Теппе протянул мне листок с каракулями.
– Рост, – говорю, – пятьдесят шесть, вес – три девятьсот. Лена чувствует себя нормально.
– Мать твою, – не унимался Штейн, – сейчас приеду. Такси возьму.
Теперь нужно было вызвать фотографа.
– Звоните, звоните, – сказал Теппе.
Я позвонил Жбанкову. Трубку взяла Лера.
– Михаил Владимирович нездоров, – сказала она.
– Пьяный, что ли? – спрашиваю.
– Как свинья. Это ты его напоил?
– Ничего подобного. И вообще, я на работе.
– Ну, прости.
Звоню Малкиэлю.
– Приезжай, ребенка сфотографировать в юбилейный номер. У Штейна сын родился. Гонорар, между прочим, двойной…
– Ты хочешь об этом ребенке писать?
– А что?
– А то, что Штейн – еврей. А каждого еврея нужно согласовывать. Ты фантастически наивен, Серж.
– Я писал о Каплане и не согласовывал.
– Ты еще скажи о Гликмане. Каплан – член бюро обкома. О нем двести раз писали. Ты Каплана со Штейном не равняй…
– Я и не равняю. Штейн куда симпатичнее.
– Тем хуже для него.
– Ясно. Спасибо, что предупредил.
Говорю Теппе:
– Оказывается, и Штейн не подходит.
– У меня были сомнения.
– А кто меня, спрашивается, разбудил?
– Я разбудил. Но сомнения у меня были.
– Что же делать?
– Скоро еще одна родит. А может, уже родила. Я сейчас позвоню.
– А я выйду, прогуляюсь.
В унылом больничном сквере разгуливали кошки. Резко скрипели облетевшие черные тополя. Худой, сутулый юноша, грохоча, катил телегу с баком. Застиранный голубой халат делал его похожим на старуху.