Конец «Гончих псов»

Иванкин Анатолий Васильевич

Прокатившаяся волна кровавых репрессий задушила заговор. У СС и СА прибавилось работы. Гитлер приказал выкорчевать всех, кто имел хоть малейшую причастность к заговору. На рекламных тумбах висели длинные списки осужденных к расстрелу.

Однажды в кабинет Карла без стука ввалились три эсэсовских офицера.

— Сдайте оружие! — приказали они.

— В чем дело? — удивился Карл, передавая им вальтер.

— Вы должны сейчас поехать с нами, — заявил незнакомый оберштурмфюрер, пряча пистолет в портфель. Всю дорогу Карл думал о возможной причине ареста, но ни к какому выводу не пришел.

В

кабинете, куда Карла привели эсэсовцы, сидел старый знакомый Клаус Диппель, ставший штурмбанфюрером.

— Садитесь, фон Риттен, — сказал он, указав Карлу на кресло, стоявшее перед столом.

Карл сел, стараясь казаться спокойным. Но это удавалось с трудом.

— Надеюсь, курить-то мне можно? — спросил он.

— Кури, — буркнул Диппель, раскрывая досье.

Прикуривая от зажигалки, Карл почувствовал, как дрожат его руки.

— Вы были знакомы с неким полковником графом Шенк фон Штауффенбергом?

«Вон оно что!» — По спине скользнули холодные мурашки.

— Во время моего обучения в училище рейхсвера в Дрезден-Нойштадте я знал юнкера фон Штауффенберга. Но он обучался в соседней роте, поэтому мы близки с ним не были.

Диппель записал ответ в карточку допроса.

— Как часто вы встречались со Штауффенбергом?

— Я не могу назвать количество наших встреч… Мы же, повторяю, учились в одном училище. Но я был мало знаком с ним и регулярных контактов не поддерживал.

— Когда вы встречались последний раз?

Карл задумался.

— Последняя наша встреча была, — сказал он после долгой паузы, — в январе 1939 года в дворянском клубе на банкете в честь восьмидесятилетия его величества Вильгельма II. За банкетным столом наши места оказались рядом.

— О чем вы говорили с ним?

— Обычный светский разговор. Интересовался службой. Мы служили в разных гарнизонах. Сплетничали об общих знакомых. Больше я с ним не встречался. Я в это время был уже летчиком, а граф остался верен инфантерии.

— Значит, после 1939 года не встречался с ним? А не было ли попыток со стороны Штауффенберга восстановить знакомство, скажем, с помощью переписки?

— Нет, — твердо ответил Карл.

— Проверим! Подпишись вот здесь, — сказал Диппель, протягивая ему ручку.

— Ну, как жизнь? — поинтересовался штурмбанфюрер, давая понять, что официальная часть кончилась.

— Жизнь? Вот попал сюда и сразу вспомнил, что ты обещал меня заставить лошадки лепить из дерьма.

— Помнишь? — засмеялся Диппель. Он извлек из бара, вмонтированного в письменный стол, пузатую бутылку и налил рюмки. — Нет, Карлхен, окажись, что ты связан со Штауффенбергом, то запахнет не лошадками…

Диппель надавил кнопку звонка. Заглянул оберштурмфюрер, приезжавший за Карлом.

— Верни подполковнику оружие, — распорядился он. — Ну что — еще по одной на дорожку?

— Наливай. — Карлу еще не верилось, что он выкарабкался из этой истории. — А как поживает наша Лотта? — спросил Карл, чтобы заполнить затянувшуюся паузу.

Оберштурмфюрер, казалось, не торопился возвращать вальтер.

Диппель помолчал, что-то обдумывая, потом нехотя выдавил:

— Дней пять назад она погибла в автокатастрофе.

— М-да! — вздохнул Карл. —

Смерть не разбирает ни возраста, ни пола, ни заслуг…

Про себя же подумал: «Бедная Лотта, она знала слишком много и этим избавила себя от старческих недугов».

3

— Откуда у тебя все это? — спросил Эрвин, закуривая болгарскую сигарету.

— Со складов интендантского управления, — улыбнулся Карл.

Эрвин посмотрел на шоколадную обертку.

— Трофейный. А мне на паек выдали соевые конфеты, дрянную колбасу и эрзац-сигареты, в которых не табак, а бумага, пропитанная никотином.

— Забери все полученное барахло, отвезем его назад. Я тебя познакомлю со своим лучшим другом. Он будет и для тебя делать приятные вещи.

Был тот редкий день, когда приятели занимались своими делами. На самолете Эрвина меняли двигатель, а Карла из-за простуды врачи не допустили к полетам.

Будущую ночь им предстояло провести не в воздухе, а в бетонированном подземелье командного пункта вдали от воздушных стрелков противника. Это невольно настраивало Карла на благодушный лад. Эрвина же потянуло в область философии:

— Послушай, Карл, — сказал он, глядя на мундир приятеля, висевший на спинке стула, — о чем может мечтать двадцативосьмилетний подполковник, награжденный Рыцарским крестом? Тебе не кажется, что ты и так достиг слишком многого? Пора сбавить темпы, чтобы сохранить свою шкуру. Какую цель ты ставишь перед собой теперь?

Карл задумался.

— Можешь не спешить с ответом, но говори только правду.

— Правду? Ну что ж, тебе можно сказать и правду… Во-первых, мне очень хочется сохранить, как выражаешься ты, свою шкуру без больших изъянов. Но только делать это не за счет выхода из игры. Видишь ли, Эрвин, я обнаружил в себе дьявольское честолюбие и не хочу, чтобы меня ценили ниже пикировщика Рюделя, которому фюрер нацепил Рыцарский крест с дубовыми листьями в бриллиантах. Во-вторых, мне хотелось бы, чтобы и другие «гончие псы» засверкали бриллиантами… Командир «бриллиантовой псарни» — звучит намного приятнее, чем просто командир «гончих псов». И в-третьих, мне к лицу белые отвороты, я как-то примерил генеральскую шинель Гуго фон Эккарта…

— И это все? — удивился Эрвин. — А где же высокие цели? Где идеи мирового господства нордической расы?

— О большем я пока не задумывался, — поскромничал Карл.

— Не слитком оригинальные мечты… Но боюсь, что и они не успеют осуществиться: во-первых, фюрер щедр лишь на Железные кресты, их роздано около четырех миллионов штук, а бриллианты достались пока лишь одному Рюделю; во-вторых, эти мечты могут не сбыться по другой причине, не связанной с щедростью нашего рейхсканцлера. Тебе не кажется, что мы находимся на пиру Валтассара и рука истории уже начертала огненные письмена: «Мене, текел, упарсин»? [85]

85

Арамейские письмена, означавшие: «Исчислен, взвешен и разделен», появившиеся на стене во время пира царя Валтассара накануне падения Вавилона (легенда).