Конец игры
Шрифт:
— Он не признал бы своей ошибки. Да и что теперь с этим поделаешь…
— Да, если бы провидение делилось с нами своими планами…
— …Жизнь потеряла бы интерес.
— И то верно… Особенно если жизнь течёт, как свободная река, и дорога сама по себе. Но единый и великий Бог открыл мне свои намерения. Он открыл мне глаза и наставил на истинный путь. Не знаю, что с тех пор берёт во мне верх, — страх или благодарность. Иногда мне кажется, что я не справлюсь… что дух мой слишком слаб. Да и знаний мне не хватает… Но я знаю, что ОН меня не оставит. В самые трудные минуты ОН говорит моим языком, ОН творит через меня свои деяния, он моими руками исцеляет людей и творит чудеса. Как могу я не верить ЕМУ? Как могу я сомневаться? И смею ли я проявлять слабость?
— Учитель, поведай нам ещё раз о своём предназначении, —
— Станвирм уже приготовил свиток, чтобы всё записать, — добавил кто-то сидящий рядом.
— И я тоже.
— И я.
Косая складка на высоком лбу пророка стала резче, бледные губы болезненно напряглись.
— Ну, пишите, пишите… Я как-то глянул на то, что они пишут… — сказал он, слегка наклонившись к Сфагаму, иронически покачав головой. — …А потом всё это припишут мне. А кое-где учёные книжники из тех, что слышали мои речи, взялись писать целые трактаты… Вот такие толстые… Я там вовсе ничего не понял… эфирные мембраны какие-то, плеромы, иерархии эманаций…
— Послушай, — с особой серьёзностью сказал Сфагам, — ты, наверное, слышал старую монашескую поговорку: хочешь сломать человека, посей в его душе сомнение. Я не хочу тебя сломать, но всё же спрошу — ты уверен, что тот, кто тебя послал, открыл тебе ВСЕ СВОИ НАМЕРЕНИЯ?
Пророк долго смотрел в упор на своего собеседника. Густая скользящая тень, зацепившись за складку на лбу, казалось, надвое расчертила его лицо. В уголках глаз блеснули слёзы.
— Пишите… писцы, — повернулся он, наконец, к своим ученикам.
Но пророк не торопился начинать свою речь. Он задумчиво уставился на огонь, шевеля палкой пылающие поленья. Стайки огненных искр взвились вверх к угасающему небу. Сфагам тоже смотрел на пламя и на седые уголья прогоревшего дерева, внезапно вспыхивающие изнутри прерывистым рубиновым жаром. Огонь был его стихией и наилучшим образом подходил для погружения сознания в состояние медитации. Теперь Сфагам настраивался на тонкий образ своего собеседника. Пророк уже начал говорить, но Сфагам слышал его лишь той частью сознания, которая у монахов называлась «сторожем» и которая отвечала за связь с внешним миром во время медитации. Сколько начинающих искателей впечатлений в тонком мире повредились умом из-за ненадёжности «сторожа»! Сколько их навсегда осталось между тем миром и этим! А кое-кто лишался не только рассудка, но и жизни. Но Сфагаму это не грозило. Его «сторож» умел не только слушать и говорить, но и даже позволял своему хозяину сражаться мечом, не прерывая медитации. Это было одно из тех умений, что давали право носить пряжку с уроборосом и что служило предметом незлобной зависти простых монахов.
Пока «сторож» внимал речам пророка под нарастающее стрекотание цикад и потрескевание горящих поленьев, внутреннему взгляду Сфагама стали открываться совсем иные картины.
…В потоке пронзительно ярких, тёплых золотых лучей сгущались полупрозрачные образы. Непрестанно двигаясь и встречаясь, они становились всё более чёткими, весомыми и различимыми. Дети играют вокруг дерева… Кто-то сидит на толстой ветке… Тяжёлые красные яблоки со стуком падают наземь… Смех, шум, неясные выкрики… Чья-то рука со смехом поднимает с земли яблоко. Тёплые лучи вздрагивают и сплетаются в ломкое дрожащее кружево… Рука слабеет и скользит по жёсткой коре… Удар о землю, боль, темнота. «Айерен, Айерен, ты что? Вставай!…» Холодный серебряный луч прорезал темноту. Тут же ещё несколько колких вспышек ударили в глаза. Темнота отступила, но мир стал немного другим. Теперь он предстал пронизанный холодным серебристым светом, и что-то новое хлынуло внутрь — там всё сжалось и задрожало, как могло бы дрожать обнажённое сердце под струйками мелкого дождя.
…Тусклый, выдолбленный в скале зал… Скупой свет, падающий на белые головные уборы смуглых стариков. Человек, неподвижно лежащий на длинной каменной плите. Старинный пергамент с восточными письменами… Тихие речи… Почти шёпот. Что-то входит внутрь, что-то неизъяснимое, что нельзя ни описать, ни изобразить. Кончик жезла что-то чертит на серой пыли земляного пола. «Действуй, Айерен! Ты можешь!» Руки становятся сначала тёплыми, затем невыносимо горячими. «Я — это ты. Моя сила — твоя сила. Возьми мою силу, данную свыше!» Горячие руки застывают над тем, кто лежит на плите. Он начинает шевелиться… Встаёт
…Слёзы… Боль…Сжигающая изнутри обида… «Почему?! Почему они не слышат? Почему не понимают? Как они несчастны в своей злобе! Как темны их души! Посылающий свет, просвети и спаси их! Дай мне сил открыть им дорогу к тебе! Дай мне слова, чтобы убедить их!» Всё тонет в потоке холодного нездешнего света. Он пронизывает тяжёлые силуэты шумящих толпящихся людей и, словно невидимый дождь, смывает с них беспокойные телесные оболочки. Волна раздражения и злобы откатывается прочь. Распылённые и вялые световые пучки, открывшиеся под потерявшими телесность телами, собираются в единые лучи и устремляются вверх. «…Мы все — братья! Мы все братья перед лицом нашего небесного отца. И он любит нас!» Нарастающий шум голосов… «Айерен — Пророк, открывающий путь к божественному свету! Слушайте Пророка!» Страх и сомнения отступают в дальние уголки сознания. И снова слёзы… Слёзы счастья.
— …Я — мост, соединяющий стороны разорванного мира, — продолжал свою негромкую речь пророк. — Через меня люди обретут утраченное единство и истинный путь спасения. Раньше в прошлом золотой век искали и всё надеялись как-нибудь в древность вернуться… А я говорю — не в древности спасенье. Не в прошлом, а в будущем. Древние мудрецы это понимали, а вот люди до сих пор не поймут… Впереди конец, впереди битва, впереди победа света над тьмой. Но чтобы там, в конце времени, свет победил тьму, каждый из нас должен победить тьму в своей душе. Ибо не смертные оболочки сойдутся в той битве, а души. Сердце моё сжимается, когда я вижу это… А я вижу… Я послан, чтобы донести свет небесного отца. Я послан… Я — смертный… Скажите, как не любить мне отца небесного, который от своего величия снизошёл до страданий человеческих? Боги, которые когда-то сотворили мир, одряхлели и ничего с этим миром поделать не могут. Оттого и вера в них слабеет. Разве могут эти чурбаны и идолы исправить мир? Исправить и спасти? Нет, — говорю я. Только единый небесный отец, протянувший руку человеку и воплотивший в нём свою божественную мысль, способен на это.
— Скажи, учитель, как открыть душу божественному свету? — воспользовавшись паузой, спросил чей-то голос из темноты.
— Я уже много раз об этом говорил…
— Но ты всякий раз говоришь по-разному, — с оттенком почтительной просьбы вступил другой голос.
— А вы хотели раз и навсегда привязать суть к словам? — с лёгкой иронией в голосе, вставил Сфагам.
— Вот…Мастер всё понимает… — грустно усмехнулся пророк. — …Чтобы открыть душу свету, надо, прежде всего, сломать тот забор, который окружает каждого из вас и преграждает путь живительным лучам. Это значит слышать эхо своих слов в чужой душе, которая уже становится не чужой, а своей. Это значит одинаково страдать рядом со страдающим, голодать рядом с голодным, рыдать рядом с обиженным и радоваться рядом со счастливым. А когда на тебя снизойдут лучи небесного отца, открыть своё сердце любви и благодарности и тотчас же поделиться всем этим с тем, кто рядом. И тогда сердца ваши укрепятся верой. А когда сердца ваши укрепятся верой, тогда отец позаботится о вас. И всё будет дано вам… Не всё, что пожелаете вы в своей алчности человеческой, а всё, что воистину необходимо вам будет по судьбе вашей. И хлеб, и кров, и сила, и мука, и бессмертье. Бессмертье в духе… А я… Я же послан, чтобы разделить свет и тьму. Разделить и различить их в душах, ибо тьма сияет подобно свету. И души гибнут в этом проклятом сиянии! Я различаю и соединяю, я и «один», и «два», и «три». Я — и круг, и линия, я — и берега, и мост. Мост для идущих к свету. Мост для идущих к Отцу… Понятно ли вам?
Ученики ответили нестройным утвердительным шёпотом.
— Вот так… Они всегда говорят, что понимают, — тихо сказал пророк не то Сфагаму, не то сам себе, — когда я сказал, что для тех, кто черпает силы в сокровенных глубинах божественного Слова, природа с её стихиями, камнями, деревьями и водопадами, горами и облаками, животными и растениями, богами и духами более не важна и не интересна, а важна, прежде всего, борьба добра и зла в собственной душе, то кое-кто тут же заявил, что необходимо уничтожить все гадательные и медицинские книги, чтобы они не проникали в народ и не отвлекали его от духовного возделывания душ. Ох, и наломают же они дров после меня!