Конго Реквием
Шрифт:
Еще несколько лихих поворотов, и они оказались в глинобитном дворике. Единая постройка в форме буквы «П» замыкала пространство. На крыше бак для дождевой воды. Песок, казалось, лижет стены и заполняет углы. Сидящие на земле закутанные в покрывала женщины застыли в неподвижности самой смерти.
Баньямуленге направился к порогу, отгороженному занавеской. Жара накапливалась в патио, как в глубине духовки. Надпись, сделанная кисточкой на картонке, гласила: ЦЕНТР ПОМОЩИ ЖЕНЩИНАМ.
Сальво обернулся, внезапно сделавшись очень серьезным:
– Моя тетя, босс, ее зовут Муна. Ее здесь очень уважают. Она помогает изнасилованным женщинам, которые
– Ну конечно, я…
– Эти женщины, они облучены, понимаешь?
Сальво почти шептал, в то время как вокруг них завывал ветер, вздымая алые волны.
– Облучены чем?
– Стыдом, страданием, грязью… – Африканец схватил его за руку. – Изнасилование – это такая наша атомная бомба, сечешь? Его жертвы заражены навсегда, они мало-помалу умирают…
Эрван высвободился:
– Я буду хорошо себя вести.
За занавеской оказалось темно. В первой комнате – никакой мебели, только ковры. Женщины в таких же тюрбанах, как и те, что снаружи, сидели совершенно неподвижно. Эрван прошел вперед. Редкие окошки были закрыты картонками. Керосиновые лампы и свечи размечали пространство, бросая на глиняные стены розовый свет.
Это уже была не черная Африка, а красная – Африка пустынь и ислама. Несмотря на полутьму, ни намека на прохладу. Сама мысль о температуре ниже сорока градусов казалась утопией.
Сальво обратился к призракам на неведомом диалекте. Одна из женщин кивнула и встала. Маленькая, согнутая, она доходила ему до пояса. Женщина двинулась внутрь дома, и мужчины пошли следом, не говоря ни слова.
Они миновали множество закутков, разделенных занавесками, тряпками, простынями. За этими колышущимися перегородками Эрван различал множество силуэтов, подростков, девочек, вялых или занимающихся домашними делами – медленно и осторожно. Иногда слышался крик младенца. Наверняка плод сексуального насилия – или же непосредственно его жертва. Некоторые выздоравливающие хромали или передвигались с трудом. Эрван во время своих расследований в Париже получал отчеты о сотнях тысяч изнасилований, совершенных в стране, – говорили об одном изнасиловании в минуту. Он знал, почему эти женщины искалечены, но отказывался вспоминать детали, о которых читал.
В самой дальней комнате десяток привидений расположились вокруг жаровни, на которой готовился чай. Тень наклонилась и заговорила с сидящей старой женщиной.
– Мама Муна, – пробормотал Сальво.
Остальные раздвинулись, освобождая им место. Одетая в алую накидку с золотыми узорами, хозяйка дома странным образом наклоняла голову набок, и волосы ее не были курчавыми: пепельная шевелюра шла волнами под темным платком, ниспадающим на плечи. При свете огня ее лицо казалось вырезанным из очень твердого черного дерева. Две глубокие морщины выписывали зигзаг на ее скулах, сходясь к губам.
Взаимные представления. Сальво говорил по-французски, Муна улыбалась расслабленно, почти отсутствующе. Ее полуприкрытые глаза смотрели в пустоту, как у слепой.
– Она согласна говорить с тобой, – подвел итог баньямуленге, вручая Эрвану чашку чая. – Я правильно помнил: она работала у Белых Строителей.
– Остальные говорят по-французски?
– Нет.
Тем лучше. Нам публика ни к чему. Эрван сделал глоток – ему никогда еще не доводилось пробовать питье столь горькое и сладкое одновременно, – потом, испытывая неловкость,
– Я работала у Верхувенов, – ответила она наконец на практически чистом французском. – Важная была семья в Лонтано. Отец руководил Рудничным союзом, он был хозяином города.
– Что вы у них делали?
– Убирала, конечно. Но и кое-что вдобавок… За обедами проследить, домашние задания с детьми…
– А откуда… Ну, я хочу сказать, у вас прекрасный французский.
В ее смехе проскользнуло легкое кокетство.
– Я одна из развитых девушек.
– Что это значит?
– Бельгийская придумка. Недостающее звено между обезьяной, то есть африканцем, и цивилизованным существом, то есть белым. «Развитой» означало мунделе-ндомбе: белый с черной кожей. Мы умели читать и писать по-французски, ели вилкой, спали на простынях. Это давало нам право покупать красное вино! Мобуту все это изничтожил. Нельзя подражать мзунгу… [30]
30
Мзунгу (суахили mzungus) – европейцы, белые.
Он спросил об убийствах.
– Сначала де Вос, потом маленькая Корнет, а потом еще Магда де Момпер и Мартина Дюваль. Когда убили Монику… Верхувен как с ума сошел. Все время повторял: «Надо всех их поджарить!»
– А вы? Вас он к ним не причислял?
– Нет. Мзунгу всегда защищает тех, кто работает у него в доме. Как если бы мы больше не были черными…
– Эти семьи приехали из Нижнего Конго, как и убийца.
Она кивнула с долей уважения: Эрван выучил свой урок.
– Они узнали колдовство йомбе. Проклятие последовало за ними до самой Катанги. Человека-гвоздя послали духи!
Эрван бросил взгляд на Сальво, который не пропустил ни слова. У того было лицо как у ребенка, которому перед сном рассказывают волшебные сказки.
– Вы хотите сказать, что Белые Строители верили в духов?
– Они столько лет провели в Майомбе: как по-другому выжить?
Эрван отложил эту информацию в уголке мозга.
– Рассказывают, они совершили какую-то ошибку, вы знаете, какую именно?
– О таких вещах не говорят.
– Серия убийств была наказанием?
– Если так, то несправедливым: их дочери были невинны.
Хороший предлог вернуться к «Саламандрам». Муна повторила ему то, что он уже знал, а потом предложила то, чего он не ожидал: изображения жертв.
– Я была помешана на фотографии.
Бросила в темноту какое-то приказание. На несколько секунд воцарилась тишина. Эрван выпил новую порцию поданного ему чая – еще более горького и такого же сладкого.
Принесли снимки.
– «Саламандры»! – объявила Муна с забавной гордостью.
Это была групповая фотография – не только сами музыканты, но и десяток молодых женщин, поразительно друг на друга похожих. Блондинки или рыжие, все худенькие, иногда просто изможденные; на них были африканские туники, яркие блузы, мини-юбки и куча этнических украшений.