Кони, кони…
Шрифт:
Я должен тебя увидеть, сказал Джон Грейди.
Я не могу.
Это необходимо. Я приеду.
Нет. Нельзя.
Я уезжаю утром. Сейчас я в Торреоне.
Ты говорил с тетей?
Да.
В трубке возникло молчание.
Я не могу увидеть тебя, наконец сказала она.
Это неправда.
Меня здесь не будет. Через два дня я еду на асьенду.
Я встречу тебя на станции.
Нельзя. Антонио приедет к поезду.
Джон Грейди зажмурился, стиснул изо всех сил трубку и сказал, что она не имела права давать им такое обещание, даже если бы ему угрожала смерть. Он добавил, что все равно увидит ее, пускай в последний раз. Алехандра долго молчала, потом сказала, что поедет на день раньше – скажет в школе, что
Джон Грейди оставил мышастого в платной конюшне в предместье Торреона, к югу от железной дороги. Он велел хозяину обращаться с жеребцом поосторожнее, потому как его объездили совсем недавно. Хозяин покивал и позвал конюха. Джону Грейди, однако, показалось, что у этого человека есть свои соображения, как вести себя с лошадьми. Он отнес седло в седельную, которую конюх запер за ним на ключ, и вернулся к хозяину. Он был готов заплатить вперед, но хозяин замахал руками, и Джон Грейди попрощался, вышел на улицу, дождался автобуса и поехал в центр города.
Он купил себе новую сумку, две рубашки и пару сапог. Потом отправился на вокзал, купил билет до Сакатекаса и пошел в кафе перекусить. Он немного прогулялся, чтобы освоиться в новых сапогах, потом вернулся в гостиницу. Нож и пистолет он закатал в скатку и вручил портье с просьбой убрать до его возвращения. Потом попросил разбудить его в шесть утра и отправился к себе в номер. Еще не стемнело, но он лег спать.
Когда утром он вышел из гостиницы, было пасмурно и прохладно, а когда сел в поезд, по стеклу побежали первые капли дождя. Напротив него сидели парень с сестрой, и, когда поезд тронулся, парень спросил Джона Грейди, откуда он и куда собрался. Джон Грейди сказал, что он родом из Техаса. Попутчики не удивились. Вскоре прошел проводник, оповещая пассажиров, что можно позавтракать. Джон Грейди предложил им поесть вместе, но молодой человек застеснялся и отказался. Джон Грейди, впрочем, и сам был порядком смущен. Он сидел в вагоне-ресторане, ел яичницу и запивал кофе. Он смотрел на серые поля, проплывавшие за мокрым стеклом, и вдруг почувствовал себя в новой одежде и сапогах так здорово, как давно уже не чувствовал. У него вдруг будто камень с души свалился, и ему вспомнились слова отца: трус не может выиграть, а тот, у кого болит сердце, не в состоянии любить. Вокруг простиралась унылая равнина, поросшая чольей, потом стали попадаться карликовые пальмы. Джон Грейди достал сигареты, купленные на станции, закурил и стал пускать дым в стекло, словно пытаясь отгородиться дымовой завесой от этих мест.
В Сакатекас поезд прибыл уже после полудня. Выйдя из здания вокзала, Джон Грейди прошел под каменной аркой акведука, потом направился к центру города. Дождь пришел за ним с севера: узкие каменные улочки потемнели и заблестели от дождя, магазинчики закрылись. Он прошел по улице Идальго, мимо собора, к Пласа-де-Армас и снял номер в гостинице «Рейна Кристина». Это было старинное здание в колониальном стиле. От мраморных плит вестибюля веяло прохладой. Попугай ара, сидевший в клетке, с любопытством косился на тех, кто проходил мимо. В ресторане, куда вела дверь из вестибюля, было весьма оживленно. Джон Грейди взял ключ от номера и стал подниматься к себе. Портье шел следом с его сумкой. Номер оказался просторным, с высоким потолком. На кровати лежало шелковое покрывало, на столе стоял хрустальный графин с водой. Портье раздвинул шторы и зашел в ванную проверить, все ли там в порядке. Джон Грейди подошел к окну, которое выходило на двор. Там старик ухаживал за белой и красной геранью в горшках, напевая под нос какую-то песенку.
Джон Грейди дал портье на чай, запер дверь, положил шляпу на стол, растянулся на кровати и какое-то время разглядывал лепные украшения на потолке. Затем встал, снова надел шляпу и спустился купить сандвич.
Он гулял по узким извилистым
Согласно расписанию, поезд из Мехико и Сан-Луис-Потоси прибывал в восемь вечера. В половине восьмого Джон Грейди уже был на вокзале. Поезд опоздал на час. Джон Грейди стоял в толпе на платформе и смотрел на выходивших из вагонов пассажиров. Он не сразу узнал Алехандру. На ней было длинное голубое платье и голубая шляпа с широкими полями, и ни Джону Грейди, ни другим мужчинам на платформе она не показалась школьницей. Когда она спускалась по ступенькам из вагона, проводник взял у нее кожаный чемоданчик, потом вернул и приложил руку к фуражке. Когда она повернулась и уверенно двинулась туда, где стоял Джон Грейди, он понял, что она заметила его еще из вагона. Ее красота показалась ему поистине неземной. Красота удивительная и даже неуместная на этой пыльной платформе, да и в любом другом месте на этой земле тоже… Алехандра подошла к Джону Грейди, печально улыбнулась, коснулась пальцем шрама на его щеке и поцеловала этот шрам, а Джон Грейди поцеловал ее в щеку и взял у нее чемоданчик.
Какой ты худой, сказала она, а он посмотрел в ее синие бездонные глаза так, словно надеялся увидеть там предвечный образ вселенной. Он с трудом заставил себя заговорить и сказал, что она очень красивая, а она улыбнулась, и в ее глазах снова появилась та самая печаль, которую он заметил, когда она впервые пришла к нему. Он понимал, что, хотя печаль эта имела к нему самое прямое отношение, дело было не только в нем одном.
С тобой все в порядке, спросила она.
Да, со мной все в порядке.
А что с Лейси?
С ним тоже все в порядке. Он поехал домой.
Они прошли через маленькое здание вокзала, и Алехандра взяла его под руку.
Поедем в такси, предложил Джон Грейди.
Лучше пойдем пешком.
Хорошо.
Улицы были полны народа, а на Пласа-де-Армас перед резиденцией губернатора плотники устанавливали помост, где через два дня по случаю Дня независимости собирались выступать ораторы. Он взял ее за руку, они перешли через улицу и подошли к гостинице. По тому, кик она держала его руку, он попытался понять, что у нее на сердце, но у него ничего не вышло.
Обедали в ресторане гостиницы. Он впервые появился с ней на людях и оказался не готов к тем взглядам, которые открыто бросали на нее мужчины по старше, сидевшие рядом, и к тому спокойному достоинству, с которым она выдерживала их. Он купил пачку американских сигарет и, когда официант принес кофе, закурил, потом положил сигарету в пепельницу и сказал, что должен все объяснить.
Он рассказал ей о Блевинсе, о тюрьме Кастелар, о том, что произошло с Ролинсом, и, наконец, о кучильеро, который скончался у него на руках со сломанным ножом в сердце. Он ничего не утаил. Какое-то время они сидели и молчали. Когда Алехандра подняла голову, он увидел, что она плачет.
Говори, сказал он.
Не могу.
Говори, повторил он.
Откуда я знаю, кто ты? Откуда я знаю, что ты за человек? Откуда я знаю, что за человек мой отец? Я не знаю, пьешь ли ты виски, ходишь ли к шлюхам… Я не знаю, делает ли это он. Я не знаю, что представляют собой мужчины. Я не знаю ровным счетом ничего.
Я рассказал тебе то, что никогда никому бы не рассказал. Я рассказал тебе все, что только мог.
Что толку? К чему это приведет?
Не знаю. Просто мне нужно было тебе это рассказать…