Консул
Шрифт:
С борта спустили широкий трап, и Тзана первой завела на борт своего коня – мышастой масти. Такой цвет сольется с любой тенью.
Следом поднялись философы, Сергий протопал последним.
Договор дороже денег, и нечаянные пассажиры заменили почти всех гребцов. Заскрипели уключины, заплескали лопасти. Киме неторопливо двинулась дальше. Лобанов довольно оглядел свой отряд – теперь их стало ровно восемь, полный контуберний. [36] Хоть бы не уменьшилось это число…
36
Контуберний –
В районе Талими плавное течение усилилось, на реке забелели буруны, взбугрились перекаты. Пришлось приналечь на весла. Киме плавно и очень медленно обогнула скалистый мыс у порта Талими, отстроенного на месте старинной переправы.
– Здесь можно мемориальную доску вешать, – прокряхтел Тиндарид, ворочая веслом. – «В этом месте реку Окс форсировал царь царей Кир».
– Тёзка твой тут тоже отметился, – добавил Эдик, отпыхиваясь, – Александр Филиппыч!
Каменистый берег приближался заторможено, как во сне, когда прикладываешь все силы для бега, а цель остается недостижимой.
Но вот, наконец, полетели швартовы. Два кушана в одних шароварах приняли брошенные канаты и живо обкрутили их вокруг вкопанных в землю столбов. Причалили.
Распрощавшись с кормчим, члены «экспедиции» сошли на берег, ведя коней за собой.
Талими виднелся весь с невысокого скалистого взлобка – вычурная смесь стилей и форм. Персы и парфяне, кушаны и эллины, индийцы и бактрийцы – все оставили здесь свои следы, а Талими, словно фильтр, отжимал на берег Окса сухой остаток культур. Вон, неподалеку от рынка, гордо высится храм Деметры, окруженный колоннадой, за ним пластается митреум, где поклоняются Митре (или Михре, это уж кто как выговорит), по другую сторону выглядывает плоская крыша храма зороастрийцев, а за холмом, сплошь покрытым глинобитными домами, над которыми свечами торчат тополя, показывает краешек крыши еще одно культовое здание…
Показав на него пальцем, И Ван радостно заголосил:
– Там храм Будды! Дацан! Последуем туда, о, мои драгоценные спутники, и слуги Златоустого примут нас!
– Если они нас еще и накормят, – хмыкнул Гефестай, – я запалю для Будды целую пригоршню сандаловых лучинок…
И отряд двинулся в сторону дацана.
Вблизи Талими напоминал обычный кишлак – те же пыльные кривые улочки, подчас упирающиеся в тупички, те же неровные линии дувалов, те же ишаки, смиренно везущие целые горы хвороста – одни ножки видны.
Разве что у аксакалов, преющих на солнце, не папахи прикрывали лысины, а тюрбаны из выцветшей ткани.
– Гефестай, – обратился к кушану Сергий, – как ты? Потянуло духом родины?
– Да им давно уже тянет, – ухмыльнулся сын Ярная. – Дымок чуете? Ветки саксаула горят и арчи – это в хлебных печах лепешки пекут… Эх…
– Кто о чем, а кушан – о кушаньях, – проворчал Чанба.
– Так я ж с утра не ел еще!
– Я будто ел…
Улочка, прошедшая зигзагом, вывела путников на круглую площадь, где и поместился буддийский храм. Сергию он напомнил тот, что стоял… вернее, будет стоять в Петербурге – те же коробчатые, угловатые формы, те же колонны у входа. За ними просматривался полутемный зал со статуей сидящего Будды. Дымки курильниц закручивались спиральками и стелились сизой пеленой.
Колонны
И Ван поспешил вперед, огибая храм и выходя к высоким воротам монастыря. Створки были распахнуты, и до ушей доносилось бренчание молитвенных мельниц.
Протяжные низкие звуки длинных труб разнеслись над храмом. Им отозвались большие и малые барабаны. Тревожные гулкие удары чередовались с пронизывающими высокими нотами флейт, сделанных из берцовых костей человека, и с редким, но долгим звоном бронзовых тарелочек.
Ноздри защекотали запахи ароматных трав, курений и молитвенного сыра, а в квадратном дворе Сергий увидел целую толпу монахов, крепко пахнущих тухлым маслом и немытыми телами. Монахи, склонившись над стопками деревянных табличек, нараспев рычали, озвучивая священные тексты хриплыми, нарочито низкими голосами, словно озвучивая демонов ада.
Мальчики-служки мигом увели коней, а старенький настоятель пригласил сияющего И Вана с друзьями разделить трапезу.
Сергий заметил, что во дворе храма находятся еще несколько человек, которые, как и преторианцы, не относились к духовному званию. Пожилой кушан в богатом халате сидел, расставив ноги и уперев в них ладони. Он слушал, что ему нашептывали двое молодых, кивал изредка, однако не ясно было, радуют ли его получаемые известия или же огорчают – красное обветренное лицо с бестрепетным взглядом не выражало ничего, как крашеная маска в эллинском театре.
Лобанов устроился в тени навеса, и юный послушник в рваном халате тут же поднес ему небогатый набор яств – горячую кашу-болтушку из прожаренной ячменной муки, сдобренную маслом, пару лепешек, сыр, горстку изюма.
Гефестай живо схомячил свою порцию и тоскливо вздохнул.
– Худеть надо, – назидательно изрек Эдик.
– Нельзя мне худеть, – уныло сказал сын Ярная. – У меня душа широкая, в тощее тулово не вместится…
– Ничего, ничего. Умнем и запихаем!
И Ван с крайне смущенной физиономией подошел к Сергию и затараторил извиняющимся голосом:
– Настоятель, совершенномудрый Таши Римпоче надеется, что вы и ваши драгоценные друзья покажете свое мастерство, дабы увеселить души и согреть сердца…
– С такой едой, – проворчал Гефестай, – можно хоть сейчас скакать и кувыркаться. Желудок у меня уже пустой, а то, что я в него нечаянно уронил, давно впиталось и всосалось…
Сергий подумал и сказал буддисту:
– Передай совершенномудрому, что мы исполним пару номеров, только пусть не сетует на однообразное зрелище – нас ограбили, а циркач без своих приспособлений все равно что музыкант без инструментов…
– Конечно, конечно! Сейчас откроется диспут, а потом придет ваша очередь.
– Да будет так…
На диспут собрались несколько просвещенных богословов, вместе с ними сидел И Ван, очень гордый собой. Их оппонентами стали Го Шу и Лю Ху. Это было уже интересно, и Лобанов присоседился поближе к Искандеру.
– Будешь мне переводить, – велел он.
– Слушаю и повинуюсь, – улыбнулся Тиндарид.
Тут же пристроилась Тзана – за спиной Сергия, обнимая его за плечи, что здорово рассеивало внимание. Лобанов пропустил начало и отвлекся от волнующих дум после того, как Искандер негромко зашептал перевод, следуя за мыслью Го Шу: