Консул
Шрифт:
— Сразу видно, что вы интеллигентные люди. Понимаете толк в искусстве, — приговаривала она.
Поднявшись на площадку. Ирина вздрогнула. Прямо перед ней большой портрет мужчины с сумасшедшими глазами, разрывающий обеими руками рубашку на груди. На шее на тонкой цепочке болтался крест. "Стреляйте!" — было крупно выведено под портретом. Ирине стало жутко от этих глаз.
А Вера Ильинична, казалось, была довольна произведенным впечатлением. Она откинула на тулью шляпы вуаль, мешавшую ей дышать. Сквозь толстый слой грима
— Это автопортрет моего брата Юрия. Он был тоже талантливым художником. Смотрите, он бросает Совдепии вызов: "Стреляйте!" Впечатляет? — спросила она.
— Как много злобы в нем! — ответила Ирина, передернув плечами.
— Что вы! Иностранцы останавливаются перед картиной в благоговении.
Ирине казалось, что до мастерской художника они так и не доберутся.
Насладившись впечатлением, произведенным портретом, Вера Ильинична открыла наконец дверь.
Мастерская была огромная, во весь этаж, со стеклянным куполом, сплошная стеклянная стена выходила в сад. Перед широким диваном, обитым зеленым плюшем, круглый стол, заваленный альбомами, эскизами, на других столиках вазы с кистями, палитры с засохшими горками красок. На стенах, мольбертах, в подрамниках множество этюдов, рисунков, пейзажей. По углам скульптурные группы. На одном из подрамников большой, в три четверти роста, портрет Максима Горького. Он в голубой косоворотке. Верхняя пуговица на воротнике расстегнута. Большой палец правой руки заложен за крученый поясок. Горький еще молодой, грустно и задумчиво смотрел с портрета голубыми глазами, весь в каких-то голубых брызгах, в голубом тумане, на фоне голубого моря. Все искрилось вокруг него.
— Очень интересный портрет, — сказала Ирина.
— Купите, я его продаю. Его торгуют у меня американцы.
— Сколько вы за него хотите? — загорелся Константин Сергеевич. "Горький должен быть дома, а не в Америке", — подумал он.
— Американцы дают миллион марок. Я хочу два.
Константин Сергеевич помрачнел.
— Мне американцы за один вариант "Гопака" заплатили полмиллиона, — сказала Вера Ильинична, видя смущение гостя. — Но может быть, вас заинтересует рта картина? Она не окончена. Это последняя папочкина работа. Я ее могла бы отдать немножко дешевле. Видите, он уже слабеющей рукой подписал эту картину…
Против окна на противоположной стене в узкой черной раме висело большое полотно, метра два длиной и метр высотой. С обеих сторон на загрунтованный холст вступали плотной стеной людские толпы. Справа — рабочая масса, почти одноликая, едва обозначенная. Много рук. Одни сжаты в кулаки, другие в какой-то нерешительности пытаются сложить пальцы не то в кулак, не то в крестное знамение. Третьи поднесли три сжатых пальца ко лбу. Слева на холст вступала стена полицейских с ружьями в руках, дула которых направлены в сторону рабочих. Стенка на стенку! И чудится, что за пределами рамы на холст будут двигаться с обеих сторон бесконечные вереницы этих двух противоборствующих сил. Расстояние между ними еще большое. Верхняя часть холста не тронута кистью художника. Прописана середина картины, ее нижняя часть. Вытоптанный снег с синими углублениями, и посередине лежит собака, белая, клочкастая, с рыжими пятнами, впалыми боками. Морда собаки с закрытыми глазами обращена в сторону рабочих, а вокруг ее головы снег ярко окрашен кровью. В правом нижнем углу подпись: "И. РЪпин…" "Ять есть, а твердого знака нет", — отметила Ирина.
— Почему собака? — вырвалось у нее. Ирину лихорадило. Кровь густа, по краям покрылась изморозью, а в середине еще живая, ветер рябит ее, она колышется.
Вера Ильинична равнодушно пожала
— Папочка говорил, что это революция пятого года. А почему собака — это уж его фантазия.
Ирина незаметно дотрагивалась пальцами то до кисточек, то до загрубевших горок красок на палитрах, словно хотела ощутить тепло рук художника. Спустились вниз.
— Мы можем посетить могилу Ильи Ефимовича? — спросил Константин Сергеевич.
— Да, ради бога! Вы увидите, как необходим памятник. Вот я и собираю по крохам деньги.
"Семь лет собираешь. Миллионы получаешь, торгуешь картинами, эскизами направо и налево. И прикидываешься нищей", — с ненавистью подумала Ирина.
Вера Ильинична посмотрела на девушку.
— Ах, если бы был жив папочка, он обязательно нарисовал бы вас. Непременно. Он любил красивых женщин.
Ирина спрыгнула с крыльца и побежала по дорожке в сторону выхода.
— Вы куда? — крикнул ей встревоженный Константин Сергеевич. Он был взволнован всем не меньше Ирины, но умел сдерживать себя.
— За цветами! — крикнула она.
Вернулась с большим букетом роз, который лежал в машине, завернутый в мокрое полотенце.
— Очень мило с вашей стороны, — растроганно произнесла Вера Ильинична, протягивая руку к розам. — Очень мило. Благодарю.
Ирина отвела букет в сторону:
— Не троньте! Это для Ильи Ефимовича Репина от советского народа.
Вера Ильинична сердито защелкала лорнетом: несколько раз раскрыла его и закрыла.
Пошли по протоптанной тропинке за дом, в горку. Видно, когда-то здесь было много ухоженных цветов. Из бурьяна и крапивы высовывались одичавшие, с ревматическими стеблями кусты роз. Отцветшие люпинусы замусорили траву. Почти семь лет прошло со дня смерти художника, и все здесь заросло сорняком забвения. Могильный холм был обложен дерном. На нем цвели иван-чай, дикая гвоздика, кое-где незабудки. Под елью на могиле стоял почерневший простой деревянный крест. У подножия его лежали букетики давно увядших и не убранных цветов.
Ирина опустилась на колени и положила на могилу розы.
— Ах, мой бедный папочка, когда-то соберу я тебе на памятник… Нищая я, голая, босая! — причитала Вера Ильинична.
— Давайте постоим молча, — строго прервал ее Константин Сергеевич, взяв за руку Ирину и крепко сжав ее. — Помолчим.
Возвращались к машине подавленные.
— Почему — собака? — спросила Ирина.
Константин Сергеевич пожал плечами.
— Я сам об этом думаю.
— Пойдемте на берег моря. Мне хочется постоять на ветру, не уносить с собой запаха тления от этой ужасной женщины, — сказала Ирина.
Спустились к морю. Здесь не чувствовалось жары. Легкий ветер рябил волны. Присели на один из валунов, разбросанных по отлогому берегу.
— Вот она, наша родная страна, — сказала Ирина, указывая на далекий изгиб берега. — Там — Сестpopeцк. Наверно, здесь на одном из этих камней сидел Шаляпин…
Константин Сергеевич взял руку Ирины, прижал к с коей щеке.
Вот мы с вами не эмигранты. Счастливые люди. Я, по крайней мере, самый счастливый человек. Но как тоскуешь по родине! И если бы меня лишили нрава вернуться на родину…
— Я бы не смогла жить, — закончила его мысль Ирина. — Репин и Шаляпин принадлежат России, но их окружали люди, подобные этой Вере, сковывали их свободу, как наручники и кандалы. Ефим Ильич обожал свою дочь. И все же — помните ее последний портрет? Толстая, надменная, оплывшее лицо, глаза хищницы, плотоядный рот. Кисть художника не умела врать… Но, но… — замолкнув на минуту, вдруг спросила Ирина, — почему собака?..
Она встала, забралась на плоский валун.
Константин смотрел на нее откровенно влюбленными глазами.