Консул
Шрифт:
Вышли с перрона на вокзальную площадь. Консул пригласил Матюшина в машину. Тот как-то сник.
— В Советское консульство.
— А как бы удостовериться? Вы, конечно, меня извините, но я впервой за границей. Из Карелии только в Ленинград несколько раз выезжал.
Ярков вынул из кармана дипломатический паспорт:
— Вот, посмотрите.
Матюшин внимательно пролистал все странички.
— Солидный документ, — сказал он уважительно. — Теперь я спокоен.
В полпредовской столовой Ярков вместе с Матюшиным
— Вы знаете, по какому делу вас сюда вызвали? — спросил Ярков.
— Да. Мне сказали, что нашего бывшего командира Тойво Антикайнена финский суд обвиняет в убийстве пленного белофинна и что Тойво грозит смертная казнь. Но мы-то знаем, что пленных не убивали.
— Завтра вас будут допрашивать на суде. Вы должны рассказать там все, что знаете, всю правду. Будут задавать всякие хитрые вопросы, чтобы запутать вас, сбить с толку. Держите ухо востро. Говорите только то, что вы хорошо помните и знаете.
Матюшин поежился:
— Может быть, вы со мной пойдете, чтобы я мог посоветоваться?
— Нет, на это я не имею права. Держитесь спокойно, не торопитесь с ответом, ведь правда на вашей стороне. Против Антикайнена будут выступать в качестве свидетелей обвинения русские белогвардейцы и белофинны, которых вы изгоняли из Советской Карелии.
— Как же я один против такой банды? — испугался Матюшин.
— Суд будет допрашивать каждого в отдельности. Давайте восстановим в памяти, как все было. Расскажите по порядку обо всем, что вы помните о походе на Кимас-озеро.
Намять у Матюшина была цепкая. Рассказывал подробно, обстоятельно. Беседа консула с Матюшиным продолжалась несколько часов.
— Вот так и на суде все расскажите. Ничего не упуская, ничего не прибавляя. Только правду. В ней сила, — сказал в заключение Ярков.
Заседание суда началось в 10 часов утра. Ирина сидела в ложе для журналистов.
Ввели Антикайнена. Высокий, очень худой. Лицо за годы тюремных мытарств потеряло живые краски. А глаза острые. Держался Тойво прямо, бодро.
Председатель суда приступил к допросу свидетеля обвинения.
— Ваша фамилия, возраст, место рождения, род занятий? — спрашивал он полноватого мужчину лет пятидесяти, с седой бородкой.
— Иванов Петр Викторович. Пятьдесят один год. Уроженец Санкт-Петербурга. Штабс-капитан. Служил в армии генерала Юденича. Участвовал в освобождении Карелии от большевистской власти. В настоящее время занимаюсь коммерческой деятельностью, — бойко отвечал он на вопросы председателя суда.
— Что вам известно о сожжении на костре пленного Мариниеми?
— Мне рассказывали, что по приказу красного генерала Тойво Антикайнена был сожжен на костре пленный финн Мариниеми. Считаю это антигуманным актом.
Антикайнен зло рассмеялся:
— Может быть, господин Иванов расскажет,
— Я лишаю вас слова, подсудимый Антикайнен.
Затем допрашивали свидетеля обвинения Кляпикова.
Кляпиков в своих показаниях заявил, что он не видел, как сжигали Мариниеми, но видел пламя костра и слышал запах человеческого мяса.
— Может быть, свидетель расскажет, как пахнет жареное человеческое мясо, ему, наверно, это известно, — раздался насмешливый голос Антикайнена.
— Лишаю вас слова, подсудимый Антикайнен, и предупреждаю последний раз.
Настал черед Матюшина.
— Я прошел под начальством Антикайнена всю войну с белофиннами, пока мы не очистили от них Советскую Карелию. Участвовал в боях. Брали в плен. Пленных под конвоем отправляли в тыл. Я впервые здесь слышу о сожжении какого-то пленного Маннергейма.
— Мариниеми, — сердито поправил председатель куда.
— Извините. Ошибся, — сказал простодушно Матюшин. — Просто мне вспомнилось, как по приказу Маннергейма было убито и замучено много тысяч финнов, да и русских тоже, сражавшихся на стороне финских революционеров.
Антикайнен зорко всматривался в лицо Матюшина. Вспомнил его. Матюшин был, пожалуй, самый старший в отряде, участник империалистической войны, отличный стрелок, хорошо ходил на лыжах.
Слушая показания Матюшина, Ирина ликовала. Безыскусная, убедительная речь Матюшина смутила многих.
— Какой там Мариниеми? У Тойво дисциплина в отряде была крепкая. Один из бойцов стащил гуся у крестьянина и опаливал его на костре. Может быть, этого гуся звали Мариниеми? — спросил Матюшин и продолжал: — Но за этого гуся Антикайнен лишил чести служить в его отряде и отправил бойца в тыл сопровождать пленных. Отчисление из отряда было самым тяжелым наказанием.
Председатель суда прервал заседание, объявив, что допрос свидетеля защиты Матюшина будет продолжен на следующий день.
Ирина возвращалась домой в самом приподнятом настроении. В корпункте наскоро рассказала Надюше о заседании суда, просмотрела газеты, напечатала сообщение в Москву и отправилась в консульство. Ей не терпелось поделиться своими впечатлениями с Константином Сергеевичем.
Каково же было ее удивление, когда она застала Яркова в большой тревоге. Матюшин исчез. Когда за ним приехали в здание суда, там сказали, что Матюшин ушел вместе со своими приятелями и решил в консульство не возвращаться.
— Его украли, — сказал Ярков. — Мы наводили справки во всех инстанциях. Там ничего определенного не сказали, обещали выяснить. "Уехал с приятелями". У него нет никаких приятелей. Его просто увезли, а можеть быть, уже убили, как убили хозяйку конспиративной квартиры, у которой скрывался Антикайнен, как повесили Лагенбума…