Контра
Шрифт:
Первое что почувствовал Владимир по пробуждению, это была безбожная тряска. Казалось, что автомобиль мчался не по ровной дороге, а по волнистой стиральной доске, и при этом, у него вышли из строя не только рессоры, но и амортизаторы. Немного погодя, сознание опознало дробный стук лошадиных копыт. Нет, этот звук был услышан с первого мгновения пробуждения, однако ассоциировался только сейчас. Следующим ощущением, от которого отвлекала вибрация, была жёсткая поверхность неудобного кресла, на котором он лежал. Впрочем, голова Кононова покоилась на чьих-то коленях. И чтоб она не сильно болталась, её бережно придерживали чьи-то сильные, немного шершавые ладони. Они пахли крепким табаком и ещё чем-то незнакомым
— Зря вы меня Михаил Николаевич от этого немца оттащили. — хрипловато пробурчал Протас, на чьих коленях покоилась голова Кононова. — Ох зря. Ведь этот нехристь английская, моего барина, чуть жизни не лишил.
— Успокойся Протас. Ну, прибил бы ты этого шарлатана, а дальше что?
— Да я его, за своего барина, любого ирода, зубами загрызу!
— Полно-те голубчик. Ты и так его отменно помял. Пока я отвлёкся на его ассистента, ты его чуть до смерти не забил.
— А мне што? Я-то сперва увидел, как вы, ваше благородие, этого басурманина кулаком сшибли. Знатно так получилось. Опосля, вы кинулись в сторону. Ну а там, я увидел что они, Александр Юрьевич, к этой самой дыбе ремнями привязаны. После этого, только и помню, что вы меня от этого английского дохтора оттаскивали. Это надо же, чо они удумали, нехристи, людей, что к ним пришли лечиться, к хитрой дыбе привязывать и пытать до смертоубийства.
— Ничего Протаска, я сам желал забить этих нелюдей — тоже, до самого смертоубийства. Но когда увидел, как ты пинаешь ногами этого жирного борова, понял, что если я тебя не остановлю, ты точно его убьёшь. И из-за этого, тебя сошлют на каторгу. А кто тогда, вместо тебя, будет Сашку выхаживать? Ведь он тебе как сын, я то это вижу.
— Прости барин, не подумал об этом. Как увидел я своего мальчика, без чувств, так горе глаза и застило. Я же Сашеньку с малых лет выхаживал. Когда он ещё без штанов ходил.
— Да не за что тебе прощения просить. Я сам не сдержался и искренне желал смерти этим шарлатанам. Будь кто-либо из них родовитой особой, я бы его обязательно вызвал на дуэль. А это быдло заморское, шарлатаны закордонные. Его только ногами и пинать, как погань мерзкую. Это же надо, до чего эти снобы распоясались, они Сашку варваром обозвали…
Кононов, по-прежнему не открывал глаза, слушал беседу и никак не мог понять: "О каком таком Сашке говорят эти двое незнакомцев? Может быть, этот бедолага, о котором говорит эта парочка, лежит на другом сидении кареты? Ох, как же мне хреново. Хотя. Тут же понимаю, что тот человек, кто значительно моложе, на самом деле, мой друг детства, а старик, дядька Протас — отставной солдат, приставленный ко мне с детства. Странно, откуда я всё это знаю? Бред. О-хо-хо, ну и тяжки последствия длительного воздействия наркоза, в голове непонятный сумбур и мешанина, в тело только ноет от боли, но и одновременно ватное от навалившейся на него слабости. Уж точно, "вылечили", так "вылечили": в таком состоянии, о проблемах со здоровьем и не вспомнишь — не до того. И ещё, невзирая ни на что, жутко хочется спать, и больше никаких желаний кроме этого. Только спать, спа-а — ать, спа…".
"Ой, господи, горе то какое-э-э! — этот девичий крик, на грани истеричного визга, мог разбудить и покойника, что говорить о пусть и измучанном, но просто спящем человеке. — Что же теперь будет? Как же это переживёт Елена Петровна?…"
"Цыц дура! — осадил её голос дядьки Протаса. — Барин, после лечения притомился, вон он и уснул, крепко уснул".
"Да что, неужели я не вижу, раны на челе Александра Юрьевича?"
"Ну, точно дура. Ты Фроська, лучше Ваньку покличь, надобно нашего барина в его покои отнесть".
"Это ты, козёл душной, ополоумел! Не уберёг нашего барчука! Что же мы его матушке скажем?"
"Цыц оба! — судя по голосу, это гаркнул Михаил,
Сказано это было так властно, что девка только ойкнула, и молча умчалась за Иваном. Который вскоре появился и без разговоров, как пушинку, взял своего барина на руки и осторожно понёс его в дом. Только Кононов ничего этого не ощущал, он снова прибывал во власти галлюцинаций. И снова, у него сверкали вспышки чужих воспоминаний, которые незаметно раскрывались в долгие эпизоды жизни некого Александра Мосальского-Вельяминова. К счастью, на сей раз, не было никаких внешних проявлений этого процесса, ни конвульсий, ни боли.
Снова пробуждение, очень хочется пить. В этот раз, Владимир лежал на кровати, правильнее будет сказать, что утопал в мягкой перине, которая почему-то заменила привычный ортопедический матрац. Тело ощущало приятную прохладу шёлковой рубахи и местами, колкость накрахмаленной простыни.
Рядом с кроватью сидела молодая, рыжая девица с приятным, немного округлым, веснушчатым личиком и немного удлинёнными ушками, как у сказочной эльфийки. Она весьма ловко вязала деревянными спицами и была настолько увлечена этим мудрёным процессом, что не заметила, как Кононов открыл глаза. Он знал эту девушку из сказки, поэтому и обратился к ней по имени:
— Фрося, дай воды напиться.
— Ой! — Вскрикнула девушка, вскочила, уронила на пол своё рукоделие, забавно отмахивая руками, побежала к двери, оповещая всех домочадцев радостным криком. — Александр Юрьевич очнулись! Александр Юрьевич очнулись! Они пить просят!…
Крик девушки смолк, как только за ней закрылась створка большой крашенной в белый цвет двери. Впрочем. Правильно будет сказать, что он растворился в топоте ног, стуке дверей и каких-то взволнованных выкриках. И это продолжалось недолго, как по мановению волшебной палочки все разом стихло. После чего пару раз приоткрылась створка двери, из-за которой выглянули радостно-любопытные лица прислуги. И больше ничего, снова наступила мёртвая тишина.
"Вот идиоты, — подумал Кононов, мучимый жаждой, — подняли переполох, и, увлёкшись этим интересным процессом, напрочь забыли, что я хочу пить".
Владимир уже собирался встать, выйти из спальни и, войдя в свой кабинет, подойти к своему рабочему столу; налить из постоянно там стоящего графина стакан воды, и осушить его до дна. Да вот беда, ослабшие, чрезмерно потяжелевшие ноги и руки, отказывались ему подчиняться. Единственное что он мог сделать, так это немного пошевелить пальцами своих конечностей, но, этого было слишком мало для выполнения задуманного. Так что, больному только и оставалось, горестно смотреть на потолок, с причудливой лепниной, да разглядывать светлые обои, разукрашенные цветочными букетами да причудливыми узорами. Кричать, требуя, чтоб хоть кто-то выполнил такую простую просьбу, как принести воды, не хотелось. Кононову весьма реалистично представилась картина, как он, беспомощный, кричит, некем не слышимый, и это показалось настолько унизительной картиной, что такая идея была мгновенно отвергнута.
К чести суетливой прислуги, о больном хозяине она не забыла. Дверь бесшумно отварилась и в неё вошла пожилая женщина в строгом, чёрном европейском платье с юбкой до пола. Это была Марта — гувернантка, которая осторожно ступая, несла тонкостенный, стеклянный стакан, до краёв наполненный какой-то прозрачной жидкостью. Чинно прошествовав через небольшую спальню, она подошла к постели. Присела на стул, подсунула левую руку под подушку, и на удивление легко, и ловко, подняла Владимира так, что он принял сидячее положение. И не пролив ни капли долгожданной влаги, она поднесла стакан к губам больного.