Контрафакт

Штейн Борис Самуилович

– Ну и мы пошли трудиться. Бывай.

Вечером Вову Блинова задержали. В квартире во время обыска обнаружили не только приблудную Маньку, но и старую конторскую книгу, в которую аккуратная Инна заносила все расчеты с Горюновым в течение двух лет. Уже ночью добрались до Вовиного склада. Пересчитывать Вовино добро было не под силу. Склад опечатали, а Маньку отпустили.

Вадик пытался расстегнуть Катину блузку. Это давалось нелегко. Катя бурно сопротивлялась, отталкивала его, стреляла, как из пулемета бесконечными «нет-нет-нет». Потом так же бурно

обнимала Вадика. Прижималась к нему так, что он чувствовал каждую выпуклость и каждую впадину пьянящего рельефа, поцелуи ее были долгими, проникающими в душу, казалось, они несли в себе одновременно жизнь и умирание. Но изящные перламутровые пуговки она защищала решительно и отчаянно, как солдаты защищают последний рубеж, за которым смерть или плен.

Говорить, что Вадик потерял голову – излишне. Кто, – спросим мы, – кто из нормальных людей не потерял бы ее в подобной ситуации? А потеряв ее, он отдался маниакальной идее одолеть этот проклятый перламутр и освободить от ткани покатые плечи и великолепную грудь. Этого требовала не жажда телесных ласк – их и при застегнутой блузке было предостаточно, а жажда видеть.

Да, карта повалила. Оптовик косяком ломанулся к Лешке – единственному сохранившемуся на клубе владельцу контрафакта. Впрочем, первыми осчастливили Лешку своим визитом Классики. Лермонтова и Гоголя он застал на собственном складе. Они методично разрывали пачки и вынимали из них левые учебники – по одному экземпляру.

– Что это вы, мужики? – как бы удивился как бы простодушный Лешка.

– Контрафакт, – важно заявили Классики. – Мы обязаны. Борьба с контрафактом. Изъятие, акт, штраф, лишение торгового места…

– Сколько? – спокойно спросил Лешка.

– Что значит – «сколько»? – спросил Лермонтов, маленький и надменный, как свой великий прообраз.

– «Сколько» это значит – «сколько», – ничуть не смутился Лешка. – Вам надо жить, и мне тоже надо жить…

– Я вас не понимаю, – упирался как бы неподкупный Лермонтов.

– Ну уж двумя тысячами здесь не обойдешься, – промолвил Гоголь, такой же носатый и язвительный, как несравненный Николай Васильевич.

– А тремя? – не моргнув глазом, спросил Лешка.

И прежде, чем насмешливый Гоголь успел открыть рот, надменный Лермонтов произнес, как припечатал:

– Четыре.

– Не слабо, – оценил Лешка. – Но я согласен. – Он тут же вынул из кармана деньги и, что называется, отслюнил четыре тысячи.

– Даем день, – приняв мзду, предупредили Классики, – и чтобы «леваком» тут не пахло.

– Три дня, – возразил наглый Лешка, – за день не справлюсь.

– День, – заупрямился Лермонтов. Лешка отсчитал еще тысячу рублей.

– Три, – согласился Гоголь.

На Лешкином столе лежали все те же решебники. Но если Леонид Петрович с Мариной торговали ими усердно, выжимая спасительную копейку, Вова Блинов продавал их нехотя, то Лешке вообще было не до них. Лежат и лежат, есть не просят. Лешка принимал заказы на левак. Он принимал в заказ не менее пятидесяти пачек. Цену повысил на все. Объяснял, делая

страшные глаза:

– Это сейчас опасно!

Оптовики кивали заговорщицки головами и соглашались с новыми ценами и новыми условиями. Те, у кого масштабы были мельче, кооперировались.

Лешка накрывал тряпкой прилавок и вместе с грузчиками покидал клуб. Один из оптовиков – первый в очереди – вручал ему деньги и ключи от своей машины.

Через некоторое время Лешка отдавал ключи. Урок, полученный у мистера Икса, не пропал даром.

Оптовики задерживались после клуба. Лешка до ночи возил им левак на их машинах. Шла пруха. Не хватало производственной мощности. Пора было забирать у Леонида Петровича Вадика. Пусть первая попытка не удалась. Сентиментальность недалекого, а потому всегда кому-то преданного брата встала на его пути. Просто Лешка зашел тогда не с той карты. Теперь он не ошибется.

Двое наших – теперь уже близких – знакомых, придя вечером каждый к себе домой, застали там неожиданных гостей. Первый – Алексей Борисенко, называемый нами фамильярно Лешкой, притащился поздно, измотанный и пропотевший, мечтающий только о душе и койке. Открывая ключом наружную дверь, он заметил, что в комнате горит свет.

– Вот баран, – самокритично подумал он, – свет забыл…

Однако «баран» был ни при чем. В углу комнаты, забравшись с ногами в кресло, сидела Манька и грызла семечки.

Другим человеком, кого дома ожидал сюрприз, был разоренный толстый человек Вова Блинов. Но нет, не жену обнаружил он в своей квартире, как можно было бы предположить по аналогии. Нет. Придя поздно вечером домой в состоянии скорее пьяном, чем трезвом, он обнаружил у себя дома Давида, своего, как бы здесь не ошибиться, свояка. Когда жены – сестры, их мужья друг другу – свояки? Стало быть, мы не ошиблись.

Вова смутился, хоть и был нетрезв. Давид выглядел серьезным и спокойным. Он не балагурил, по своему обычаю, не сыпал прибаутками.

– Умойся, приходи на кухню, – сказал Давид. – Закусим. Я приготовил.

В кухне было прибрано, помыто и подметено. Вову, пока он охлаждал в ванной большое, сомлевшее тело, все мучила навязчивая мысль о том, что Давида непременно нужно спросить о чем-то важном. А о чем – никак не прояснялось. И только когда сел к столу и Давид налил ему свежезаваренного чая – осенило.

Он громко отхлебнул горячего и спросил, стараясь сфокусировать нетвердый взгляд на собеседнике:

– А как ты сюда попал?

– Взял ключи у Инны, – сказал Давид с коротким смешком. – Поясняю для забывчивых: Инна – это твоя жена.

Вова кивнул, да так и оставил голову поникшей.

– Ты знаешь, чего со мной сделали? – спросил он через некоторое время у Давида.

– Знаю, знаю, – заверил его Давид, – все знаю.

– И чего теперь?

– Теперь – спать. Я у тебя останусь.

– Это хорошо, – одобрил Вова. – А что мне вообще-то делать?

– Вот завтра все обсудим и решим, – заверил Давид. – А сейчас – спать. Спать, младший сержант милиции!